Плитченко А.И., Избранное-2000

Меня спасло то, что в короткое время после того, как жена показала свой подлинный звериный, бородавчатый оскал, я срочно научился прятать все самое дорогое, что осталось у меня после уничтожения подземного кабинета и сожжения рукописей. Этим дорогим была моя талантливость. Если раньше я ее всегда носил при себе, то теперь, как бы предчувствуя все то, что случится со мной, я выделил свою талантливость и спрятал ее, ссыпав в спичеч­ ный коробок. Куда — никому не скажу! Но ее при мне нет. Редакторы в белых халатах неоднократно разбирали меня, как любопытные дети раз­ бирают часы, они обнюхивали каждую частичку моего организма. Всюду чувствовались следы талантливости — и в количестве извилин, и в форме печени, и в цвете моих глаз, но самой талантливости они так и не нашли во мне! А не спрячь я ее в спичечном коробке туда, только я знаю куда, эти бородавчатые не преминули бы ее спереть, накатали бы курганы диссертаций, горы книг, сотни километров кинофильмов... Но это было бы все равно халтурным и бездарным, поскольку моя талант­ ливость входит в реакцию с реальной действительностью только в условиях . . . . .................................................. температуры, давления ..................................... н а ................................ ;1ИТР ....................(Эти пропуски я сделал нам еренно , охраняясь от желающих обогатиться за счет чужого таланта, которых в наши годы хоть пруд пруди, их тут, мой далекий потомок, еще угол непочатый. Шилов. .....................................................................................Серые глаза садиста смотрят на меня, как на материал. Цепная его бородавка! Глаза его по утрам в окровавленных галифе. Бородавки его плавали в борще, глаза его выглядывали из каждой котлеты! Глаза его стальными шариками катились по лабиринтам моих мозговых извилин. Я постоянно скидывал его бородавки со своего халата, вытряхивал вечерами из постели. Он ласково облизывал свои глаза и вставлял их обратно в голову. Он заставлял меня пить белые бородавки горстями, а когда я прятал их под язык, стыдил меня, говоря: «Шилов, вы же понимаете, что без этого препарата трудно уже стать здоровеньким...» Для таланливого человека все это было бы невыносимым! Случайно ли Н.В. не мог видеть чужих страданий, сам вид мук и болезней выводил его из творческого состояния. Чужих! А я видел свои! Не потому ли Н.В. подолгу жил за рубежа­ ми? Ах, если бы он мог, как я, хранить свою гениальность отдельно от себя, соединяться с ней только тогда, когда писал свою Поэму!.. ПИСЬМО Н.В. Николай Васильевич, дорогой! Прости великодушно, что отнимаю у тебя столь драгоценное для мировой литерату­ ры время! Знаю твою загруженность и занятость, но обстоятельства моей жизни в после­ дние два месяца сложились так, что я не могу не обратиться с нижайшей просьбой — про­ читай это письмо хотя бы! Ты поймешь, что мы с тобою — братья по несчастью. Вспомни, как ты переживал, когда редактор сжег рукопись второго тома твоей поэмы! И напрасно ты его принял за попа-монаха. Это был он — р е д а к т о р ! Я с ним лично знаком по борьбе вокруг публикации моего романа «Струя»... Не буду, душа моя, обременять тебя рассказом обо всем, что мне пришлось при том пережить!.. Но этот Александр (он же — Анатолий, Геннадий, Алексей, Владимир, Виталий и др.) ловко вкрался ко мне в доверие, прикинув­ шись женщиной приятной наружности, втерся в мой дом, стал моей женой и жил тут три года, варил и стирал, прибирал в квартире и пр., пр., пр. И делал все это только для того, чтобы прикормить, прибрать меня к рукам, манипулировать моим телом и сознанием, а потом, выследив, где я храню рукописи,— похоронить их под пятью мешками картофеля, а частично сжечь в бурьяне!.. А ты говоришь — поп Матвей!..