Плитченко А.И., Избранное-2000

затопила печь, отец отправился на работу, керосиновая лампа светила тускло — фитиль экономно прикручен. Матери на кухне не было, она еще досматривала скотину: доила Май­ ку, кормила ее и овечек, чистила наскоро в сарае. Я стоял на коленях, приблизившись к заиндевевшему, покрытому белесым льдом окну, и я весь еще дышал сонным теплом, а стынь от окна дышала мне в лицо. Я собирал в себе всю теплоту, давал ей сгуститься, а потом выпускал на белый лед неторопливой тонкой струй­ кой — и один выдох, и другой, и третий... Скоро белизна начинала темнеть, голубеть, за нею открывался гладкий и неровный ледок, а на нем — луночка, истекающая слезинкой... И еще выдох, еще и еще — луночка ширилась. И вот — появлялось гладкое — с копеечку — до­ нышко, участочек стекла вытаивал и смотрел на меня темно-синим глазком. Там было голубое глубокое зимнее утро... Я дышал в глазок теперь уже ровно и спокойно. Я успокаивался. Я думал — начни дышать левее, правее, ниже или выше этого места — там никогда бы глазок не открылся, а тут — я угадал его точно! В любом другом месте мое дыхание бесконечно бы углублялось в бездонную толщу слепого льда... Я всякий раз точно угадывал место! Успокоившись, вглядываясь в глазок, я не замечал того, когда все окно от накопивше­ гося тепла темнело, сырело, начинали сползать сверху влажные дорожки. Они сперва теря­ лись, точно их впитывал лед, потом доходили до низа окна. И тут сверху открывались поля чистого, темного стекла — точно ночное небо над заснеженными горами, горы все снижа­ лись, меняли очертания, таяли, опускаясь влагой на подоконник, к которому отец подвесил бутылку на гвоздик, чтобы вода, впитываясь в длинную тряпочку, собиралась потом в бу­ тылку, а не стекала на пол... И тут приходила мать... Свой чистый лист бумаги я видел всегда именно таким белым окном, которое хочется отдышать, отогреть и через белизну которого можно проникнуть в мир только усилиями этого живого и теплого дыхания, только суметь попасть в ту самую единственную точку... Всякий раз белизна скрывала тайну. Я не знал, что именно мне откроется за пеленой льда — какие страны, какие люди, какие звезды. Что за мысль проклюнется лучиком после­ дней утренней звезды через первый темный еще глазок?.. Важно ли, в какие знаки, слова воплощалось мое теплое дыхание, исходящее на белый лист бумаги! ааааааааааааааааааааааааааа — сама собою выводила рука. И — мысленно я был уже над широкой солнечной летней поля­ ной. Был в теплом воздухе, витая с пчелами между прозрачных столбиков медового духа, исходящего от каждого цветка. Эти столбики, истончаясь в конусы, сходились высоко над поляной в точку, в фокус, попав в который любое живое существо становилось гранулой света, поющей его частицей, и летела она в голубое небесное лоно мира... Шио шио шио шио Шио шио шио шио — выводило мое перо. И — и от старой — с прозеленью — бронзы, на которой, точно следы глубокого сна, просверкивали следы позолоты,— веяло теплой и древней, как мудрость, тайной солнечной силы. И — гибкие ветви быстрых растений обнимали покатые плечи божества, а ласточки мелькали мимо его глаз, продолговатых, как песня, задавая великому созданию мощный масштаб. Глухой, широкий предощущаемый гул побуждал сердце бить­ ся в непостижимом ритме, согласном со всеми движениями буйного мира растительности, с линиями и объёмами статуи божества, со всем тем, чего не было ни в одной из твоих прежних жизней и воплощений...