Плитченко А.И., Избранное-2000

Лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю Лю-лю-лю-лю-лю Лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю Лю-лю-лю-лю-лю- неосознанно писал я. (Что водило моей рукой?) И — все свежие черемухи студеного мая; все сирени, тайно светящиеся в сумерках; все чернокрасные вечерние маки — лепестки пламе­ ни, языки дышащих собак вечера; все горящие островки жарков — костерки в солнечный полдень, когда огонь почти не виден; все мохнатые медуницы, тело которых принадлежит почве, а соцветья — небесам весны; все зависшие над августом летающие тарелки цветущих подсолнухов; все, расцветшие кровью, мечи гладиолусов; все, дурманящие невинность, пря­ ные жабо пионов............................ все цветы года земли летели густым потоком, обтекая не­ ровности почвы, деревья и здания, они летели, и пение раздавалось в этом полете — мольба и страх, страх и счастье, счастье и готовность, готовность и желание, желание и жажда!.. Этот поток, эта поющая комета цветов мира, все это летело, удаляясь из сердца, к тому пре­ делу, где было счастье. Летело к Той, где кончались тысячи путей, чтобы начаться одному, где было не твое, но р о д н о е дыхание, не твое, но более чем твое, р о д н о е сердечко, ради покоя и счастья которого не жаль было тебе ни жизни, ни души... Глаза, полные влаги ответного движения... Покорная беззащитность жалеющих рук... Золото волос и глаз сине­ ва... Лебедь всех времен года... Милый голос — рев старой гвардии так не вздымал дух Напо­ леона; шелест степей так не увлекал сдержанное сердце кочевника; вселенское колебание океана так не изымало из береговых праздников качающегося моряка; так не пела тебе мать в детстве! — ты весь укладывался в струях этого голоса, и суставы отказывались тебе слу­ жить, ты вспоминал Одиссея, ты считал его глупцом и даже через чугунные колья в ушах слышал этот голос! И двигалась твоя душа по его лучу — лю-лю-лю-лю-лю-лю... Не было слов ни в одном земном языке, не было знаков, которые, появившись под моим пером на белом листе бумаги, не преображали бы его так, что начинал он говорить мне любой линией, любой точкой больше, чем все мудрецы мира, действовать на меня силь­ нее всей музыки земли... И, завтра и послезавтра, глядя в эти листы, испещренные следами бдений в подземном кабинете, я как бы вновь глядел через раскрытое окно в созданный мною мир, только звучал он несколько отдаленнее и приглушеннее... Так звучит откатывающийся праздник. В этих окнах я видел детали и подробности своего романа и схватывал их, чтобы спер­ ва остановить в памяти, а потом перевести на язык, понятный другу... Но счастье не может длиться вечно!.. Отдаваясь творчеству в подземном кабинете, я всякий раз чувствовал столь сильное срастание с почвой, что даже пугался, ведь многое мною еще не было сделано там, наверху, и я после двух— трех часов срастания — неторопливо, со всеми мерами предосторожности — вынимал из почвы свои корешки, стараясь не нарушать ни их, ни почвы, потом уходил в себя, брал себя в руки и, наведя порядок, выходил из подземного кабинета во внешний мир, на поверхность почвы, как выходит космонавт в открытый космос... Это было несложно. Меня хранил космический скафандр — мой, закаленный по сис­ теме Шилова, организм надежно ограждал меня от любых странностей, неожиданностей и сложностей внешнего мира — будь то автобусная давка, городская гарь и духота или встре­ ча с бурьянными аборигенами, которые довольно регулярно появлялись на моем пути от подземного кабинета к панельному дому. Эти неприкаянные существа через месяц-другой стали моими хорошими знакомыми, хотя виду не подавали. Я лично их узнавал в лицо, правда, делать было мне это трудно, ибо теряли они свой человеческий облик стремитель­ но, а некоторые не имели его исходно. Они спрашивали закурить, и я их угощал сигаретами, они интересовались «сколько время», и я собщал им время, они говорили: «Мужик, есть чо вмазать?» — и я отдавал им заранее припасенные флаконы с водкой или вином. На том мы расставались. Но всякий