Плитченко А.И., Избранное-2000

ра, Петя, Коля, Женя, Олег, Жанна, Вова... Знающие и не знающие о своей стезе и доле, они были со мной, они незримо способствовали доводке моего романа. Я любил их, я помогал им как мог... Но об этом — отдельно. Я весь отдавался в эти золотые часы любимому делу — литературному творчеству! Я был свободен и счастлив. В тишину подземного кабинета не доходили звуки города, только изредка вздрагива­ ло пламя свечи от прокатывающегося предельно нагруженного панелевоза. Т и ш и н а... Только тайные шорохи прорастающих корней бурьяна, только шелест от движения дождевых червей, поскрипывание куколок, только нарастающее ощущение единения с зем­ лей, в которую я погрузил себя, как семя, и теперь постепенно срастаюсь, сродняюсь с почвой, вхожу в нее корешками помыслов. Вхожу в нее, и она входит в меня — всеми своими силами... Слепые ли то силы? Нет! Конечно, нет! Казалось бы, почва дает возможность продолжения жизни любому семени, ей вроде бы и не важно, что проращивать — коноплю, крапиву или пшеницу... Но в том и есть высшая мудрость почвы, что она одинаково относится ко всякому и дает возможность прорасти каждому, кто на это способен. Каждому, кто готов прорасти, каждому, кто прорастает! Она не сортирует растения на вредные и полезные. Вы никогда не задумывались — почему? Из собственной слепоты и несовершенства природы? Нет! Дикая мысль, но з а в е д и с ь в почве РЕДАКТОР, и мы были бы лишены «Хаджи Мурата». Ведь РЕДАКТОР, во-первых, убрал бы с поля весь чертополох, как растение вред­ ное и бескультурное, и Лев Николаевич, прогуливаясь, не встретил бы того самого чертопо- лоха-татарина, который и вызвал его вдохновение! А сухой дуб, который дважды видит герой Толстого? Отторгни его почва сразу, когда он казался засохшим, отредактируй его топором проезжий редактор, и мы никогда бы не прочли гениальные страницы романа... А васильки во ржи?.. А колокольчики мои, цветики степные?.. А ковыли?.. Не стало ковылей, превратились они в редкое, исчезающее растение, серебрящееся только в «Красной книге», и многие не понимают теперь, что такое ковыль. Моя машини­ стка, в частности, когда переписывала «Струю», везде по тексту вместо «степь ковыльная» поставила «степь кобыльная», хотя почерк мой весьма разборчив... Нет, велика мудрость почвы, которая дает всему, что способно расти, равные возмож­ ности к прорастанию!.. И не кротом, не подземным жителем, не червем и не покойником ощущал я себя в кабинете. Только семенем будущего широкошумного древа, под сенью которого усталый путник, идущий в XXI век, остановится, присядет, поразмыслит о себе, о времени, о жизни. И двинется дальше, укрепив усталый дух свой системой закаливания Шилова... Чтобы дать нагрузку всем участкам мозга, я писал не только роман, но и стихи, и дра­ мы, и эссе, воспоминания. Мне доставлял глубокое наслаждение уже сам вид чистой бумаги, которую с чем только не сравнивали — с белым снежным полем, на котором перо оставляет следы, подобные следам зверя и нагоняющего его охотника; с нераспаханной пашней (пишет-пашет) и тому подобное... Такие сравнения предполагают и дальнейшее их развитие — пробежался за зверем, то есть исписал белый лист, ничего не добыл, то есть бесцельно исписал бумагу, но испытал при этом наслаждение от самого процесса погони — писания слов на белом листе бумаги. Или — распахал поле (опять же исписал лист) и, даже ничем его не засеяв, уже доволен... Белый лист на столе в подземном кабинете всегда напоминал замерзшее зимнее окно, какое было у нас в кухне деревенского дома... Я — теплый от сна — набрасывал на плечи фуфайку, вставал коленками на лавку — она холодила коленки, я плотнее кутался в фуфайку. Был утренний сумрак, когда мать уже