Плитченко А.И., Избранное-2000

Я — не червь, сыто живущий в вечном яблоке чужого произведения и самообманно кричащий о себе как о садовнике; я никогда не пользовался вашей мясорубкой, которая превращает газеты, журналы, желание вкусно поесть или страх перед постыдным разоблачением — в постный, как котле­ ты из сукна, фарш ваших стихотворений, смехотворений, страхотворений, ирахотворений, грехотворений, брехотворений, брюхотворений. Я — Шилов, и этим сказано почти все. И не к вам, гончие сочинители плохотворений и блохотворений, убитописатели кухон­ ных свар, человеческой свалки, притворных гурманов свальной технологии; не к вам, само- внушающиеся механизмы по воспроизводству ерунды, напыщенные торговцы коростой, обгладыватели костей со стола гениев; не вам, от которых дар крылатый убежал неизвестно куда, как с болью, но навсегда убегает ребенок от побоев, унижений, скотских забав; не вам говорю и не к вам обращаю свои слова (закройте книгу сию, чтобы не понять, чтобы не про­ читать, чтобы не узнать, что вы уже мертвы, хотя вам так хочется казаться живыми) — — я, Шилов, обращаюсь к гениям-любителям всех отраслей, времен и народов, к тебе, мой далекий потомок. И если ты прошел до сего дня, не встретив ни одного Редактора, если ты ничего не знаешь о Редакторе или знаешь только из древних книг и страшных сказок,— знай, что это мы — гении-любители — сделали твою жизнь такою. Это мы расчистили твой путь. Это мы сделали твою подушку мягкой, как слово квалифицированного педагога-на- ставника. Мы выпили все ядохимикаты, чтобы тебе ничего не осталось! Узнай же, дальний собрат, о том, как было дело, из этой правдивой истории. Я, Шилов, сам расскажу о себе. Время мое пришло, и уходить, пока я не поведаю тебе о «ЗАГСе», оно не собирается. И не столько о самом «ЗАГСе», сколько о загадочных, драматических, а порою и тра­ гических предпосылках этого движения или, как теперь принято говорить, «системы». Стихийно, не сознавая себя, эта «система» существовала всегда, начиная с открытия первой газеты, основания первого журнала, первой — примитивной еще — редакции, но только мне, Шилову, путем невероятных усилий моей гениальности удалось придать этому неуправляемому процессу стройность и философское обоснование. (Нервных, глупых, завистливых, злобных, бездарных — прошу прекратить чтение на этой строке для их блага!). 2 Писателя во мне разбудила жизнь. Порой я думаю, а сложись моя жизнь иначе — стал бы я писателем? Или природный дар так и продремал бы во мне, как неисцеленный Илья Муромец? Мы ли выбираем судьбу, судьба ли выбирает нас и создает одаренным такие суровые условия, что при них даже мертвый не смог бы далее лежать на печке пошлого быта! До тридцати трех лет я жил общеизвестной жизнью: пригородное детство, обутое в китайские кеды «Два мяча»; пропахшая потом средняя школа; «белый билет» на почве уни­ кального плоскостопия; полусонное обучение — бухгалтерскому делу; служба в конторе «Новосибоблразнобыта»; неугнетающий — до поры до времени — брак, хождение в гости и принимание гостей у себя по выходным и праздникам, выходы в Оперный, в кино, на выставки, унавоживание быта — приобретение вещей в новую квартиру на Затулинке, пер­ спективы по службе, первые задумки о продолжении рода... И тоска, тоска, тоска!.. Эти ежедневные проезды на работу и обратно в нервической тесноте общественного транспорта, который мучает нас насильными контактами с незнакомыми и зачастую не­