Плитченко А.И., Избранное-2000

случае жонглировать он будет не десятью предметами, как первый, а только тремя — успех ему более гарантирован, чем первому. Ибо цирк не мыслим без «продажи номера». Но писательство, хотелось бы думать, не цирк, хотя общее есть во всех занятиях чело­ веческих. Самое главное — общее — итог, память. В конце концов, остается и в цирке, и в литературе не «продажа номера», не внешний его шарм, не грохот и улыбки от уха до уха, — остается сам номер, его новизна, его уникаль­ ность, его сложность, «рекордность», хотя всему этому и не сопутствовал когда-то бешеный и постоянный успех. Вот и вся загадка остальных четырех рубах. Одна — действительно своя, нажитая или взятая у кого-то (насовсем или на время), а остальные как бы рубахи, вроде бы рубахи. И реальная рубаха, если она отдается, то отдается так, таким манером, что всем людям и самому отдающему кажется, что отдает он не одну, а п я т ь рубах! Главное в «продаже номера» — сделать вид. И чтобы как-то покончить с этим рубашечным сюжетом, скажу, что наш романтик, имея он действительно пять рубах, еще задумался бы — отдавать их все или нет. Когда ничего нет — ничего и не жалко. Щедрость — это понятие применимо только к тем, кому есть что раздаривать. Но не подумай так — у кого больше есть, тот и более щедр. Увы, это не закон. Материальное свое богатство человек может явить миру и не раздаривая его — навесил на себя побольше металла, сел за руль «мерседеса», слетал искупаться на воскресенье в теплых водах Черного моря, купил любовнице шубку за пять тысяч — вот и явил свое богатство. А вот щедрость своей души человек никак иначе проявить не может, как только путем явления ее в добром поступке, в добром деле. Иначе, кто же скажет, кто же узнает, что ты прекрасный певец, если ты не поешь; кто узнает, что ты великолепный художник, если ты не рисуешь; кто узнает, что ты большой писатель щедрой души, если ты не пишешь, не раздаешь людям богатств души своей? Эти розданные богатства, они и есть мера твоего таланта, твоей душевной щедрости. И как ни старайся тут «продать номер» — никак невозможно петь лучше, чем поешь; рисо­ вать лучше, чем рисуешь; писать лучше, чем пишешь — шире и чище собственной челове­ ческой души. Есть старая шутка — дарят огромный ящик. Человек открывает его, там еще один, и в том ящике — еще... И так далее, пока не останется одна маленькая коробочка, в которой человек обнаруживает... нечто удивительное, крайне ему необходимое, нравящееся ему с детства, такое, что он будет бережно и трепетно хранить до конца дней своих... Но чаще шутка эта оканчивается иначе — в самой последней коробочке оказывается или пустота, или какая-то безделица — спичка горелая, ржавая булавка, окурок, рыбья голова и пр. Вот ведь при равенстве, идентичности формы — что значит содержание! Вот ведь при одинаковой «подаче, продаже номера» — что значит внутрен нее побуж­ дение артиста, его желание нечто определенное донести до зрителя, а на просто отвлечь зрителя самой «подачей и продажей», как таковыми. Уникальность, искренность подарка в первом случае нисколько не умаляется формой его упаковки, напротив — возвышается его шутливой или изощренной упаковкой. А во втором случае — такое неловкое чувство охватывает от ерунды и пустоты, так старательно спрятанных в обманную упаковку! ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ (окончание) Никогда не забуду давние слова Евгения Винокурова, сказанные им в одной из заме­ ток на страницах «Комсомольской правды» о модном тогда поэте: «ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ СТАНОК ДЛЯ ОБРАБОТКИ ВОЗДУХА».