Плитченко А.И., Избранное-2000

Микула с легкостью (не с пассивностью, косностью и замшелостью!) отнесся к просьбе князя, сразу согласился помочь ему в государственной нужде — а как иначе можно расцени­ вать поход Вольги в данном контексте? Микула поддержал державное дело — оставил сошку и поехал помочь князю разо­ браться с «мужичками-разбойничками». Тут центр былины, тут ее главный смысл, тут корень крестьянского характера: общее дело, государственное дело — это важнее своей пашенки, своей сошки. Разве не так? Разве плачет горькими слезами Микула, отрываемый от сохи? Нет, он отправляется с сознанием важности похода и своей силы, готовности помочь делу общему, делу рода, общины, кня­ жества, страны, державы. И не из пренебрежения к своему труду бросает он борозду, не из постыдного и проти­ воестественного, пустого желания посрамить князя. Чего проще — остался бы пахать, а князь бы один поехал да и совсем бы осрамился перед миром, когда на него напали бы и пощипали бы его княжеское достоинство городские лихие мужички! Надо ли еще говорить, что Микула тут — помощник, как и в давнем, исходном сюже­ те эпоса языческих времен славянства? Едино тело, един дух... Таково понимание рода в славянском язычестве, а именно тогда не только эпос сози­ дался, но созидался сам русский характер, русское миропонимание. И то, что русские до сих пор называют друг друга — сестренка, братишка, мамаша, отец, дедушка, то есть обраща­ ются друг к другу, как родственники — это знак из древних времен, это не значит, что мы все КАК БЫ родичи, это значит, что мы все одного РОДА, одного КОРНЯ, одной СЕМЬИ. Об этом есть у Лихачева в «Слове о русском». Так вот и посмотри на былину «Микула и Вольга». Да вспомни еще и ту, где Святогор наезжает на суму переметную и никак не может ее поднять, только в землю угрузает. А подходит Микула и легко поднимает, ибо в суме той — тяга земная! Только крестьянин тогда и мог преодолеть тягу земную, и преодолевал ее, ос­ тавляя пашню, землю, соху, и вставая под знамена Невского и Донского, воюя за землю родную, за то, чтобы тяга не прерывалась, чтобы было время вырастить хлеб, воспитать сына, дождаться плодов яблони... Нет никому посрамления от крестьянского богатыря Микулы Селяниновича, есть только его земная, питающая все общество сила, неодолимая никем. И культура наша, и сила наша не иссякнут дотоле, доколе будет кому встать за сошку Микулы, будет кому под­ нять оставленную им тягу земную, доколе в Гербе нашем — пшеничные колосья, а на Зна­ мени нашем вместе с рабочим Молотом золотой крестьянский Серп! ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ Пишу тебе с Алтая об алтайских песнях. Хотя охотнее рука бежала бы по пейзажам вслед речкам, вслед линиям гор и холмов. А с каким сюрреалистическим смаком можно было бы описать группу столичных пришельцев, которые сидят кучкой в здешней долине уже четвертые сутки — тихие и просветленные. Время от времени кто-нибудь из них ударя­ ет в ладони, и все углубляются в общее раздумье: от какой из ладоней — правой или левой — донесся звук? Чего они сидят? Видимо, ожидают сошествия духа Рериха или какого-нибудь другого духа... Есть в этих тихих, добредших сюда людях что-то для меня чужое, чуждое. Меня от них всегда отвращало их совершенное высокомерие и презрительное равнодушие к культу­ ре Алтая, к алтайцам — хозяевам и жителям этой страны, к людям, которые сами и есть главная духовная сила Алтая, самая драгоценная его драгоценность. Не сигнала из Шамба­ лы надо ждать, чтобы постичь душу поющего времени на Алтае, а надо идти к человеку, даже если ты идешь в пустыне или в безлюдных горах. Только к живому, конкретному чело­ веку, идешь и страстно мечтаешь быть с ним другом.