Плитченко А.И., Избранное-2000

В сумрачном воздухе зимнего вечера, над тонким милосердным снегом, только что прикрывшим прокопченный наст, в глухих шумах, наводняющих двор многоэтажного дома, — была точка, светлая, живая, больная точка. Кончик сломленной ветки. Светился ли он сам уснувшей, живою средцевинкой, был ли на нем мерцающий ко­ мочек свежего снега, но, замеченная издалека, эта точка была подобна зимней звездочке — одинокой в сумрачном кубе воздуха, в сплетении и корчах темных ветвей. Понимаю, не она вела нас. Понимаю всю ее случайность. Но вот запомнилась мне эта звездочка и теперь тихо осветила, высветила небольшое пространство того вечера: Мы, совсем еще молодые стихотворцы, провожали Елизавету Константиновну к ее дому с очередного заседания объединения «Голоса весны», которым руководил Илья Фоняков. Возбуждение наше было общим, но не внешним. Это было ожидание чего-то важно­ го, хорошего, какая-то подобранность и готовность, какая-то открытость и освещенность души. (Теперь можно было бы посчитать все это чертой молодости, но с годами я убедился, что, когда бы ни был рядом с Елизаветой Константиновной, чувство ожидания-готовнос- ти-открытости всегда само собой охватывало меня.) Мы говорили о свежем снеге. Мы решили все вместе, каждый по строке, написать стихи о снеге на свежем снегу. Тут, во дворе городского дома. Но ни эти разговоры, ни стихи, которые тут же стали сочи­ няться, — ничто не осталось в памяти. Осталась светлая точка, тот самый кончик сломленной ветки. Осталось ощущение — вот-вот произойдет чудо. Осталось в памяти то движение, которым Елизавета Константи­ новна подняла прутик и медленно, ровно, аккуратно, красиво вывела на снегу: Е . С Т Ю А Р Т И все наши веселые разговоры, и весь этот городской глуховатый вечер — с желтыми окнами, с бензиновой гарью в холодном воздухе, с застывшим сплетением ветвей, с нашим верным знанием о широких родных просторах за городом, с безмолвным чудом свежего снега, с ожиданием чего-то важного и высокого — все в нас, и все вокруг — превратилось в ЕЕ стихотворение. Этот миг мира не был остановлен ЕЮ, он длится и в эту минуту, когда я пишу о нем, будет он длиться и далее, не воплощаясь в бытовом времени... Прутик, который подняла Елизавета Константиновна, был кем-то обломлен, ровное его место на ветке и светилось тихой звездою над чистым снегом и именем поэта... Много раз потом я видел это имя, всегда ровно, аккуратно, спокойно выведенное — на книгах, под стихотворениями (Елизавета Константиновна подписывала каждое свое сти­ хотворение, когда передавала подборку в «Сибирские огни»)... Видел, и всякий раз загора­ лась, оживала та звездочка, возникало ожидание чуда, и восходил в душе свет свежего сне­ га... Прутик, который подняла Елизавета Константиновна... Вот он — рукою подать — черточка на снегу, совсем близко.. А сколько лет мы к нему шли, ехали, плыли, летели! Иные отчаялись и где-то отстали в пути, иные дали такого «кру- галя через Яву с Суматрой», что совсем сбились с дороги, иные внушили себе, что уже дос­ тигли желанной цели, но в руках их был не прутик, а всего-навсего авторучка... Немногие дошли. Ах, если бы это было все! Прутик, который подняла Елизавета Константиновна... Он оказался тяжелее всех наших дорог, тяжелее всех наших ожиданий, неудач, тяжелее всего несбывшегося. Его надо было под­ нимать усилиями всей прошедшей и будущей жизни, раз и навсегда отказавшись от иллюзий, которыми можно тешиться всю жизнь. Его надо было поднимать долго. Годами. Бессонными ночами. В глухом одиночестве. Наперекор десяткам советчиков. Поднимать в о п р е к и . Немногие из немногих подняли, или приподняли над землей и опустили, или хотя бы попытались поднять прутик, который подняла Елизавета Константиновна. Но и это было не все...