Плитченко А.И., Избранное-2000

Мы прошли поляной и вышли к речке Антропке. Она была! Хотя и пересыпана чудо­ вищной дамбой (дорога), хотя и за дамбой вода не доходила до железной трубы и совсем заболотилась, заросла и зацвела. Мы покопались на месте родного дома. Нашли огромный кованый гвоздь, останки настенных часов-ходиков, тяпку, сделанную из какой-то детали сельхозмашины. Все это было не из нашего хозяйства. Не мы последние жили в том казенном доме, но все это желе­ зо мы нашли на том месте, где стоял наш дом. В скобках. (Самовар мы с братом извлекли из земли, где стоял отеческий дом. Трону­ ли его только, задели слегка, и он сам стал очищаться, отряхать мороку и светлеть на наших глазах. И вот уже брат задумался и загляделся в его золотой усталый бок. Русые его волосы шевелит ветерок поля родного. Что ему там увиделось, в этом золотом боку? Что зазвенело, запело, что заплакало из той дальней дали, где было его и мое сиротское, военное, счастли­ вое детство? Что шепчет брат мой, сидя здесь на солнечном холме святой и пустой роди­ ны?)... Там, где стоял двухэтажный деревянный клуб, там где были каменные мастерские, кузница, мельница,— в тяжелой траве огромные, больше футбольных мячей, грибы-дож­ девики. Я позвал сына, чтобы удивить и обрадовать его в этой странной для городского мальчика поездке. Но удивил меня он. Там же в траве он обнаружил вросшие в землю, про­ ржавевшие, полуистлевшие, но СУЩЕСТВУЮЩИЕ еще на этом свете два остова — один ЗИСа, другой «студебеккера». И все бы ничего, но дело в том, что я и брат мой и другие тырышкинские пацаны — мы в детстве все время играли на этих остовах, они тридцать лет назад тут были, и теперь так и лежат! Потом мы прошли километра полтора до устья Антропки, она к устью совсем ожила — ключей много, — потом мы втроем искупались на том самом месте, где купались трид­ цать лет назад. И вода была нестерпимо холодной и чистой, И ангина, с которой я отпра­ вился с утра в этот путь, сразу прошла. Рыбу мы увидели тут в реке, когда смотрели на нее с крутого бережка. На обратном пути на заброшенной дороге сын мой нашел полушку 1700 какого-то года. Теперь мы с братом часто вспоминаем ту, первую, поездку на родину. Честное слово, ничего с нами тогда не произошло, но как-то нам в жизни стало крепче, когда мы увидели и эту солнечную поляну, и эту речку, и все эти места. Я не мог себе раньше даже и представить, как сильно, как полно и как светло можно любить кусок земли! Не знал я, какую силу может он придать душе, от каких нелепостей удержать в жизни, из каких бед вызволить только тем, что он есть на свете, что не залило его рукотворное море, не построили на его месте гигант какой-нибудь индустрии и пр. Вот ведь выпадает такое счастье! А как же счастлив тот, чья родная деревня стоит себе под сибир­ ским небом, живет и не собирается исчезать... ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ Прекрасно ты написал письмо о своих затаенных, как ты их назвал, мечтах. Это здо­ рово, что ты полон больших планов, что ты — мечтаешь! А ведь действительно — счастлив человек, которому не стыдно признаться в своих мечтах, у которого нет тайных мыслей, скрываемых показной порядочностью, который любое свое дело может открыто и добро­ вольно разделить с ближним, не понуждая его на сделку с совестью, напротив — высвобож­ дая у ближнего сознание того, что любое и его доброе дело — это дело общее, каким бы личным оно ни казалось. Но каждый из нас обладает раз и навсегда обретенной е д и н с т в е н н о с т ь ю , ме­ стом, занятым в мире с момента рождения, той частичкой пространства, которая стала его телом, и если человек стоит на земле, то никто уже не встанет на его место, а если и попыта­ ется встать, то не сможет, ибо, сдвинув человека, он займет место пустое, тогда как человек все равно будет занимать свое место, то есть то место, где он теперь находится. Человека можно лишить квартиры, всех материальных благ, семьи, родных мест, но невозможно лишить его той частички пространства, которую он занимает, пока жив.