Плитченко А.И., Избранное-2000

строе соотносились с частями человеческого тела, получая названия — «пуп земли», «взло­ бок», а то и более подробно, как на Алтае, — «загривок земли», «подмышки», «лопатки» и т. д. Пуп земли на данной картине целомудренно укрыт цветущей яблоневой ветвью. Од­ нако вспомним, что Зевс снисходил к Данае в виде дождя золотых лепестков. Небесное Дре­ во на нашем полотне выражено через цветущую ветвь. Такова «Сибирская красавица». Она соотносится не только с Кустодиевым, но и с ал­ тайскими и якутскими эпосами, где полнее и неразрушеннее сохранилось зафиксированное в художественных образах сознание язычества, общее для определенного этапа духовного развития человека. «Сибирская красавица» соотносится впрямую с базарными русалками и красавица­ ми, но укорененность ее в культуре такова, что она соотносится, скажем, и со стихотворени­ ем Шарля Бодлера «Гигантша». Как русалки наших базаров вызывали приступы юмористи­ ческого зуда у записных эстетов, так они же — эстеты — не оставили без внимания и эти стихи Бодлера. «Эпатирующий тон и парадоксальность стихотворения вызвали много толков и на­ смешек в мещанской прессе. Сонет способствовал распространению поверхностной леген­ ды о чудачестве Бодлера, заслонявшей подлинную проблематику его творчества»*. Однако если мы не воспринимаем как эпатаж и парадоксальность восприятие земли в эпосе как распластанного женского тела, то почему стихи Бодлера, построенные на этом образе и чисто орнаментальном его развитии, воспринимаются как вызов и пр.? Г И Г А Н ТШ А (перевод К. Д. Бальмонта) В оны дни, как Природа, в капризности дум, вдохновенно Каждый день зачинала чудовищность мощных пород, Полюбил бы я жить возле юной гигантши бессменно, Как у ног королевы ласкательно-вкрадчивый кот. Я любил бы глядеть, как с душой ее плоть расцветает И свободно растет в ужасающих играх ее, Заглянув, угадать, что за мрачное пламя блистает В этих влажных глазах, где, как дымка, встает забытье. Пробегать на досуге всю пышность ее очертаний, Проползать по уклону ее исполинских колен, А порой в летний зной, в час, как солнце дурманом дыханий На равнину повергнет ее, точно взятую в плен, Я в тени ее мощных грудей задремал бы, мечтая, — Как у склона горы деревушка ютится глухая. Вот так, совершенно понятным и очевидным образом находятся в связи между собой различные по времени, языку, жанру явления культуры через обращенность их к мифу, эпосу, народному сознанию, эстетике дохристианского периода. В связи через, условно говоря, языческое виденье мира, которому было свойственно почитать причину, а не следствие, которому было свойственно почитать существо, вещь, реалию, а не их идею, порою иска­ женно и затуманенно отражающую естественный, неизменный миропорядок. Значительность картины «Сибирская красавица» (как и других лучших полотен сибир­ ских самодеятельных художников), как убеждаешься, полнее выявляется при соотнесении ее с фольклором, эпосом, при наблюдении в ней элементов мифологического сознания. И тогда взамен мелочного поверхностного удовольствия от угадывания формальных поисков и находок, рационального одобрения моментальных фотографий, выдаваемых иными профессионалами за живопись, за искусство, наше псевдообразованное высокоме­ рие получает урок настоящего от народной живописи, получает безмерное здоровое на­ * Шарль Бодлер. Цветы зла. М., 1970.