Плитченко А.И., Избранное-2000

И все это, следует полагать, оказалось возможным только в жанрово-стилистических законах именно народной живописи. Здесь нет плакатной риторики. Нет элементов сюрре­ ализма, которые невольно возникли бы, если бы колосья-солдаты были изображены с пре­ дельным приближением к их натуральности, к модному теперь унылому и безжизненному фотографизму. Здесь есть эпическое решение — слитность условности формы с выраже­ нием символически образного, эпического видения мира, понимания жизни не как суммы бытовых подробностей и случайностей, а как осознанного социального и духовного бытия, слитого из миллионов жизней и определенного вечными нравственными ценностями, ко­ торыми являются — созидательный труд, любовь к Отчизне, вера в правду и доброту, не­ пререкаемое знание непобедимости Добра. Хлебная нива на Красной площади... Русские воины-колосья... Памяти двадцати миллионов... Самодеятельный художник тем, в частности, и отличается от профессионального, что следует традициям «свободно, непосредственно, изнутри». В европейском искусствоведении (словак Штефан Ткач) принят термин «инситное искусство» (подлинное, невнушенное, врож­ денное, искреннее). Данный термин при всей его неуниверсальности выделяет нечто опреде­ ляющее в народной живописи. А именно — невнушенность традиции. Но что более важно — невнушенность взгляда на мир, миропонимания. Искренность, до такой степени воплощен­ ную в живописи, что она определяется как НАИВНАЯ. И это та самая искренность, которая сродни «глуповатости» подлинной поэзии — свойства, отмеченного Пушкиным. «Глуповатость» поэзии выражается не столько в том, как поэт говорит, сколько в том, насколько он проговаривается в своих стихотворениях, то есть сообщает сокровенное, тайное, что хранится в его сердце как дорогое, больное, мучающее и радующее. Только тогда можно говорить о настоящей поэзии, когда она менее всего скорректирована давлением моды или молвы, менее всего скорректирована желанием популярности, недорогого успеха или стяжания почестей и материальных благ. Все то же относится и к «наивности» народного искусства. Глубокое отличие самодеятельного живописца от профессионала еще состоит и в том, что любитель старается в силу отпущенного ему природой дара выразить ЖИЗНЬ в линиях и красках и совсем не озабочен своей манерой, своими способами рисования, фактурой мазка, расположением светотеней и т. д. и т. п. «Уважение (а я бы сказал — любовь. — А. П.) к материальности, ощутимой в земле, в воде, облаках, деревьях, цветах, в человеческой плоти, любование физической конкретнос­ тью, разностью, контрастностью «материй жизни» выражены в каждом сантиметре холста. Материя жизни отнюдь не поглощается материей живописи как таковой, то есть материей краски, кладки мазка, фактуры, — она все подчиняет себе» (Т. Б. Вельская). Чтобы подчеркнуть эту мысль, я позволю себе привести запись, которую оставил в июне 1982 года в книге отзывов Музея Наивного Искусства в городе Кечкемете (Венгрия), извиняясь за ее качества, присущие экспромту: Как вы — сумеем мы едва ли, Мы жили, в вечность не стучась, А вы картины выдавали За нашу жизнь, За нашу страсть. Но случай выпадет, не хуже, Про то, как видим и живем, Косноязычно, неуклюже, Но сами скажем о своем. Мы дотолкуемся с холстиной, Ее раскрасим вкривь и всласть! Гляди — Прикинулась картиной И наша жизнь, и наша страсть!