Плитченко А.И., Избранное-2000

Нечто подобное изобразил древний художник на стене одной из французских пещер — фонт де Гом. Здесь мохнатый гигант понуро стоит в яме, куда он завалился, проломив жерди перекрытия, теперь воткнувшиеся ему в бока рваными концами... Однако в Приамурье, где происходит действие, описанное В. Хлебниковым, вероят­ ность устройства ловчих ям для охоты на мамонта может вызвать сомнение. Да и не только в Приамурье, но и на Русской равнине, и в Сибири. В этих пространствах в те далекие годы земля успевала за лето оттаивать на метр-полтора, а копать ее глубже, долбить теми же реб­ рами мамонта или лопатками бизона было вряд ли возможно. Зверей, скорее всего, гнали криками и факелами к обрывам. Или, поджигая степь, понуждали их сбиваться на непрочном весеннем льду, тут и гибли они не единицами, и не только на дне увалов и пропастей, но и на совершенно ровном месте. На равнине — кладбище мамонтов в Пшедмостье (Чехословакия), на равнине, в Ба- рабинской степи, гладкой как сковородка, находится «Волчья Грива» (Новосибирская об­ ласть, РСФСР). И чешское, и сибирское кладбища составлены из тысячи мамонтов каждое... Описание охоты в «Детях Выдры» завершается ремаркой «Занавес», а за ней следует четверостишие — как бы переложенный в слова рисунок древнего художника-очевидца, того, который «вырезал видимое»: Твою шкуру секли ливни, Ты знал ревы грозы и писки мышей. Но как раньше сверкают согнутые бивни Ниже упавших на землю ушей. Остановившись перед «наскальным» четверостишием о мамонте, я не мог не полюбо­ пытствовать: что же рядом с этим зверем и что за народ на него охотится? Оказалось, рядом описание другой охоты — копьем сбиваются с неба два солнца. А охотники — орочи*. Я начал искать орочей в дебрях хлебниковского творчества. Постепенно стало ясно, что орочи не случайно попали в ноле зрения поэта, поскольку не только «Дети Выдры», некоторые стихи и прозаические этюды связаны с орочами, но сам факт их КУЛЬТУРЫ, их мифы и фольклор, оказалось, вошли как материал и аргумент в рассуждения Велимира Хлеб­ никова о сути и задачах художественного творчества, о перспективах расширения возмож­ ностей русской литературы. Хлебников, очевидно, четко не разделял орочей (нани) и орочонов (эвенков). Встатье «Свояси» он говорит о «сказаниях орочей, древнего амурского племени», а в заметках «О расширении пределов российской словесности» в связи с Амуром упоминает орочонов. Есть у него и прозаическое произведение, которое называется «Око (Орочонская повесть) ». Это прекрасный, живой, ориентированный на орнаментику фольклора лирический этюд, монолог, песнь любви, достойная антологий. «Брат! Ты, как красногорлый соловей, боишься своей красоты, робкий красавец. Раз­ ве не знаешь, отчего соленый бывает обед: то от слез моих солона еда. Разве не знаешь, кто робко скрывается в зеленой чаще, когда ты купаешься? — это я прячусь в густых ивах...» В «Орочонской повести» есть два момента, которые позволяют искать ее истоки все же не в фольклоре орочонов-эвенков, а именно — орочей-нани. Вот они: а) «Он все поет о каких-то двух солнцах, убитых предком. Будто они упали в море и погасли, а третье осталось, и всем стало легче жить...» б) «...пусть подумает, что я выстрелила в небо и на стреле взобралась до туч...» Орочская сказка из книги В. Я. Маргаритова «Об орочах Императорской гавани» (СПб, 1888) описывает этот способ путешествия на небо: «...Старший брат пустил стрелу вверх, стрела вонзилась в небо и повисла. Следующий брат пустил свою стрелу и вонзил ее в конец стрелы старшего брата, повисшей на небе; третий брат попал в конец стрелы второго и т. д., пока все семь не перестреляли. По этим стрелам, образовавшим таким образом жердь от " О р о ч и (самоназв. — нани) — народ на юге Хабаровского края. 1 т. ч. (1970). Яз. орочский. Орочский язык относится к тунгусо-маньчжурским языкам. Бесписьменный («Энциклопедический сло­ варь»).