Плитченко А.И., Избранное-2000

Это бык видений, Подойду к нему И без рассуждений за рога возьму: Мол, хвостом помашем, ухом шевеля, Да и перепашем памяти поля. Луг воспоминаний Глухо шелестит, Плуг воспоминаний на лугу блестит. Утренние пташки подымают крик, Но ходить в упряжке не желает бык. Пусть уж Трактористы, Сидя у руля, Перепашут чисто памяти поля, Чтоб с лицом эпохи слить природы лик, А в чертополохе Водит оком бык... Бык воспоминаний, выйдя на луга, Ворошит в тумане памяти стога. 1970 Если сравнить это стихотворение с «Рассказом о мамонте» Владимира Вихлянцева, то очевидно не только преображение мамонта в быка, но и полное изменение отношения к Быку-Мамонту. У В. Вихлянцева «мохнатый призрак древних поколений», а иначе говоря, родовая память, совершенно закономерно вызывает страх в стойбище «самоедов». «Бык воспоми­ наний» Л. Мартынова существует в согласии с героем, с природой, с ее обитателями и даже активен в своем нежелании «ходить в упряжке», перепахивая «поля памяти». И действительно, что, кроме ужаса, могла породить в человеке 20-х годов древняя вера, ритуалы, сковывающие дух и тело? Ужас и желание «перепахать» ее, устранить или устраниться от нее, как это происходит в «Рассказе о мамонте». Старая вера, тяжкая ноша, «призрак древних поколений» — все это было не чем иным, как невыносимым бытом або­ ригенов, со всеми его обрядами, обычаями, ритуалами, сдерживающими старой формой становление нового социального содержания. Вера в глазах людей утратила красоту, став бытом, который обрекал аборигенов на духовное затухание и физическое исчезновение с лица земли. Старый мир — Мамонт, воскресший от небывалых потрясений человеческого космо­ са, только ужасен, только пугающ. Он страшен своей ненужностью новому времени. И люди бегут от него, загоняя оленей, пускаются в дальний путь. И тут еще раз хочется подчеркнуть созвучие «Рассказа о мамонте» поэтическому свету идеи А. Коптелова «Великое кочевье» — широкой картине кочевья алтайского народа к новой жизни, отторжения алтайским наро­ дом старой веры — этого «мохнатого призрака древних поколений». Но и в те же годы «великого кочевья» рождалось новое отношение к живой части здо­ рового наследия прошлого — к устному народному творчеству, в частности к бытовой, остро и определенно социальной сказке, как самому последнему, самому современно звучащему переплаву эпических, мифологических воззрений народа. Это служило утверждению необман­ ных, глубоко демократических основ новой культуры, культуры трудящегося народа. И по мере становления и развития эта новая культура осваивала и включала в художественный оби­ ход все более широкие пласты фольклора, уже не ограничиваясь только поверхностной соци­ ологической их классификацией, не деля примитивно эпос на «байский» и «аратский», не от­ метая шаманизм исходно, как «опиум для народа», но отчетливо видя в нем предмет для серь­ езного исследования истории общественного сознания аборигенов Сибири. То есть люди, бежавшие от мамонта и боровшиеся с ним, через десятилетия приблизи­ лись к нему, к тому, что от него осталось. Они стали независимыми от его чудовищного, неуп-