Плитченко А.И., Избранное-2000

Сиянье по небу металось, как набат. Казалась ночь каким-то черным бредом. Смятение у чума самоеда, Что мясом мамонта кормил своих собак. Не стало пороху, и ружья вздорожали. Свинцовый страх нахлынул, как туман. Курился дым, и богател шаман; Но предки мудрые в смятении молчали. И не хватило нарт, стремящихся на юг, И были загнаны последние олени, И, сея ужас, проносился вдруг Мохнатый призрак древних поколений... Пустые чумы кинуты ветрам; Нехитрый скарб — добыча запустенья. В глухую даль уводит след олений Темнеющею лентой по снегам. Средь брошенных жилищ, В неверном зимнем свете, У берегов затерянной реки, — Безумствует пришедший из столетий, Вонзая в лед горячие клыки... Это стихотворение больше, нежели просто этюд, юношеская фантазия с элементами северной экзотики — снега, льды, чумы, нарты, шаман... В этом стихотворении присутствует, как главный содержательный момент, космизм мироощущения, живое чувство великих (как бы теперь сказали — глобальных) перемен, происходивших в тогдашнем мире. Мамонт — символ древней вселенной, древней веры воскресает, но, по убеждению поэта, ему теперь уже нечем питаться в душах людей. Мамон­ ту, издревле воплощавшему идею мироздания, не находится места ни в сердцах людей, ни в мире. Мир стал иным — непомерно раздвинулся в своих пределах, однако же и в этом, безмерном, мире нет места для прошлого, старого. Места не осталось, как не осталось у людей никакого чувства к старой вере, кроме оттор­ гающего ужаса и непреодолимого страха перед мамонтом — призраком, воплотившим жут­ кую возможность остаться в старом быте и старых закостеневших зависимостях от ритуала. Все стихотворение — развернутая метафора той внутренней борьбы старого миропо­ нимания — «мохнатого призрака древних поколений» и пришедшего к «самоедам» нового, неведомого им социального порядка. «Рассказ о мамонте» несет на себе не только внешние знаки обращенности русской литературы Сибири 20 — 30-х годов к жизни коренных народов Зауралья, но еще этот рас­ сказ своей идейной, эмоциональной установкой весьма точно вписывается в тогдашнюю линию журнала «Сибирские огни» — линию глубокого внимания и последовательной раз­ работки тематики и материала жизни народов бывших окраин Российской империи, ли­ нию активнейшего художественного освоения фольклора аборигенов Сибири. Стихотво­ рение Владимира Вихлянцева ложится горсткой земли в то поле, на котором впоследствии выросли такие мощные произведения, подытожившие этот этап освоения сибирской темы, какими стали роман А.Л. Коптелова «Великое кочевье» (1934 г.), «Песни Алтая» И.Е. Ероши- на, «алтайские» поэмы и стихи Ильи Мухачева, фольклорные труды и роман «Большой Аргиш» Михаила Ошарова... Поэтика Владимира Вихлянцева этой поры несет на себе и отсвет несколько условно­ го, романтического, джек-лондоновского взгляда на Север. Национальный материал видится еще не изнутри, как это будет у Ерошина, Ошарова, Коптелова, а со стороны, извне. Пока что в обращении к национальной теме главенствует привычное, заданное образное виде­ ние, но вот сама метафора — воскресение мамонта и его движение, вызывающее недоумен­ ный страх, — несомненно, точна. Это, скорее всего, интуитивная попытка посредством об­ ращения к древнему мифу поставить острейшую проблему современности. Причем не пря­ молинейно, а диалектически, выделив в борьбе старого и нового сложные и противоречи­ вые взаимосвязи. Столь же неповерхностное звучание получают и другие стихи того време­