Плитченко А.И., Избранное-2000

ским Байкалом, она несет свет по Катуни, она плещет волною реки Лебедь... Песнь эта от каждого твоего дыхания на этой земле, в каждом сокращении девятижильного сердца пут­ ника... И все, что встречается, все, что видится, все, что радует, все, что остается после про­ щания с золотым краем, умещается в необъятный мотив, мелодию величественной и горь­ кой, вечной и беззащитной песни «О, Хан-Алтай мой!..» Дорога вилась, взбиралась на перевалы и стекала в долины. Ее осеняли Семинские усталые кедры и уставшие от своей вышины ели Ябаганской высоты. Ее пересекали ручьи, текущие от родников, ее сопровождали реки. Над нашей машиной, срезая повороты дороги и потому не отставая от нас, летел беркут. После Ябаганского перевала его сменил голубь. Аржан, проводив взглядом беркута, сказал: — Полетел говорить, что мы подъезжаем... За этот долгий путь у меня была возможность проверить достоверность каждой строки своего перевода «Очы-Бала», сверить звучание его теперь уже русских строк с кедрами и со­ снами, лиственницами и маральником. Посмотреть, точно ли передали мои строки плавность долин и стремительность вздыбленных гор, синее движение рек и тихий ток родников... Я встретил по дороге всех героев сказания. Я поговорил с ними. Я взглянул им в глаза и пожал им руки. Мне стало ясно, где еще есть пустоты в переводе, где еще не до конца выявлена мело­ дия вечного Алтая. Въезжая в Ябаган, я готов был садиться и работать снова над сказанием, зная все силь­ ные и слабые стороны своего перевода. Калкин встретил нас у ограды своего деревянного дома, а после того, как мы с Аржа- ном на переменку прочли ему в аиле сказание «Очы-Бала» по-русски, он только подтвердил то, что поведал о моей работе его Алтай... БЫК ВОСПОМИНАНИЙ — Помогу я тебе невесту добыть, — говорит могучая птица Тоулынг-Карс, — только верни мне мои маховые перья. Они у старика мамонта. В старое время мы с ним воевали. Он у меня перья вырвал, а я три отростка от его рогов отломил. Отдай ему отростки, а перья принеси, будут они у меня — такой силы наберусь, что, если крылом махну, тайга согнется, двумя крыльями махну — тундра расплещется. Иди, внучек... Ференц уточняет — правильно ли он понял: у мамонта — рога? Правильно, говорю я, ошибки нет. Вогулы (манси), особенно те, что были в постоян­ ном соседстве с оленеводческими племенами, представляли мамонта рогатым, почитали как прародителя черных оленей. Ференц задумывается, что-то записывает в блокнот и просит продолжать... Мы в летней ночи, в тихом поселке Лакителек, затерявшемся в междуречье Дуная и Тисы в зеленых просторах Альфельда. Земля еще источает зной, но он уже напоен ночной влагою, загустевшими запахами трав, пронизан осторожными птичьими голосами, шоро­ хами, светом молодого месяца, и от этого всего зной напоминает дыхание — живое чистое дыхание человека, который сидит рядом... — Вот так сказала могучая птица Тоулынг, — продолжаю я, — и храбрый Эква взял отростки рогов, в далекий путь отправился. Долго ли, коротко ли шел, дошел до горячего моря. Смотрит, старик мамонт на берегу сидит, плавники вылизывает. Отдал ему Эква от­ ростки, мамонт их взял, на место приставил, они и приросли... Ференц снова спрашивает: у мамонта плавники? Это правильно? Ошибки нет? Нет ошибки, говорю я. Странный мамонт рисовался воображению вогулов: жил он в воде, соседи ханты называли его вэс и представляли его гигантским ершом или щукой, ко­ торая свободно может проглотить зазевавшегося рыбака вместе с его лодкой-обласком... Приходит к нам из темноты поэт Лежак. Белая рубаха его плывет над темными травами. Лежак — один из вдохновителей фестивалей поэзии в Лакителеке. Здесь побывали многие,