Плитченко А.И., Избранное-2000

гор, мы ощутили на лицах холод природы, свет и тепло огня; пар вареной баранины сме­ шался с дымом лиственничных поленьев; медленно вращаясь вокруг Золотого Кола, поплыли созвездия... Голос вывел нас из линейно текущего времени в иное, в единое время, которое над прошлым, будущим и настоящим, которое называется ВСЕГДА. Это время соединяет про­ странства, народы, исторические судьбы и годы. Это время — время неподдельного народ­ ного искусства, прикосновение к которому — глоток бессмертия! Голос звучал просто и просторно. Чувства его наполняли естественные, не дробящие душу, не возвеличивающие мелкое, не поднимающие в нас не наше, не человеческое, слу­ чайное, насильно — вопреки природе— внедренное в нас. Голос обращался в нас к вечно­ му, трогал вечные чувства любви к живой жизни, чувства доброй мужской радости и счаст­ ливой женской красоты, чувства бесстрашного, спокойного сознания собственной свободы и готовности жить и умереть за родное, чувство желанной привязанности к предкам, жела­ ния продолжить их жизни своими жизнями, чувство надежды на то, что и твоя жизнь будет продолжена на земле, не станет забытой и утраченной со смертью, но и ты останешься сам, перейдя в деятельный сонм предков... Голос кайчи звучал. Он ревел камнепадом, звенел, как стальные удила и стремена, гремел обрушивающейся горной водой, извивался над краем пропасти, широко шумел, как ночная тайга, журчал струею коровьего молока, сухо потрескивал, как спелая ячменная солома, вязко и солнечно, так, как густой дикий алтайский мед, упадал влажным кукованием весенней кукушки, впивался в вис­ ки клекотом злого орла, взлетал, точно теплый дым над аилом, растекался туманом в расще­ линах гор, клубился летними грозовыми тучами, проливался быстрым слепым дождем, кон­ цами широкой радуги упирался в каждое сердце, гремел копытами конских табунов. Голос, соединяясь, тек, как мощный ствол великого дерева, и разветвлялся на сотни ветвей, касаясь каждой чуткой души, каждого внимательного сердца. Голос... — Ну-у, во-о-от, — белая рука приезжего литературоведа опустилась на плечо кайчи, он умолк. Голос его невидимо обрушился и истаял. Несколько мгновений мы еще не могли вернуться в зал. Но вот появились стены, окостенел в непрозрачности потолок, люстра всхлипнула и замолкла. Все измученно замолчало. — ...Во-о-от, богатырь доскакал! — умиль­ но сказал литературовед и начал говорить какие-то очевидности и общеизвестности, на­ столько лишенные чувства, что, говоря их, он спокойно мог думать, если бы не боялся этого делать даже тогда, когда молчал. Литературовед как будто поставил своей задачей доказать нам всем, что Алтай ничем не отличается от любого другого уголка Сибири. И если бы ему в этот момент крикнули из зала, что в Горно-Алтайске нет зоопарка, то он бы пообещал исправить этот досадный просчет. Литературовед выполнял некий ритуальный танец, и, сам того не желая, перечисляя ученых, писателей, художников, он принижал и делал обыденными чувства, рожденные пе­ нием кайчи, измельчал их до статистической цифири... Литературовед выступал значительно дольше кайчи. Он невольно внес элемент отно­ сительности в пение, во впечатление от Калкина, низведя уникальный кай до этнографи­ ческой диковины, до умилительной черточки-приметы прошлого, до музейной безделицы, неэстетичность которой для европейского уха извинительна вследствие тяжелого и темно­ го прошлого Горного Алтая. Я совершенно убежден, что литературовед делал все это с добрыми намерениями. Для него, прочитавшего ровно столько книг, сколько нужно, чтобы посчитать себя образован­ ным, кайчи — обыденность, часть прошлого. А что греха таить, многие еще по отношению к прошлому занимают лобовую позицию: прошлое существует только для того, чтобы его преодолевать! А наследие прошлого понимают как скопище всего самого консервативного и негативного. Я убежден, что литературовед и в мыслях не держал как-то принизить песнь Алексея Гри­ горьевича. Но от этого легче не становится. Оказывается, одно дело — широковещательно про­ кламировать народное как «основу основ», как «исток и корни», а совсем другое — любить... И все же те, кто выступал после ритуальной речи литературоведа, должны были быть ему благодарны, он создал промежуток, паузу, между пением-каем и дальнейшим шелестом