Плитченко А.И., Избранное-2000

потому, что тем самым можно поранить душу домашнего очага и навлечь беду на себя и все свое жилище, оберегаемое этим добрым духом? Обереги пронизывают и обнимают все стороны жизни человека, не только его хозяй­ ственную деятельность, но и мыслительную. Скажем, у очага нельзя плохо думать о людях, нельзя желать им зла. Какое прекрасное правило! Как оно хранило душу человека от пустого сгорания в зависти, злобе и мстительности! Вот так, в сложных взаимосвязях и взаимозависимостях, регламентированных обере­ гами — этими искорками из костра мифа, искорками, каждая из которых — поэтична, и существует космос языческого жилища, где все свидетельствует о разделенности мирозда­ ния на три сферы, где сам человек понимается как существо, органически совместившее в себе три сферы мироздания. Поверья, бытующие в наши дни, зачастую лишены какого-либо реального смысла, превратились в отвлеченный знак, живут только поэтическим отблеском древнего содер­ жания. Тема эта достаточно расхожая. Я приведу только один пример, процитирую несколько строк из «образцов народной литературы тюркских племен» Н.Ф. Катанова: «В речках иног­ да можно встретить камни с отверстиями. Шаманы называют их «черным камнем, через который может пройти шаман». Если у какой-нибудь коровы заболят сосцы, то нужно по­ доить через отверстие упомянутого камня и (надоенное молоко) отдать собаке, — и сосцы коровы заживут...». Естественно, писатели, отыскивающие камень с дырочкой — «куриного бога» на кок­ тебельском пляже, вряд ли думают о том, чтобы вылечивать сосцы своей коровы. Но ищут. А когда находят, то испытывают поэтическое удовлетворение... Посвятив несколько строк описанию одежд Алексея Григорьевича, я понял, что все его касающееся можно описывать бесконечно, и хочется описывать (а может быть, и НУЖ­ НО?), но тут недолго утонуть в деталях, заплутаться в дробном смысле подробностей. Для меня же важно рассказать пока о нашем первом знакомстве, которое, я думаю, не оставило особого следа в душе кайчи, а возможно, он, как человек, способный предвидеть, и понял, что мы еще будем встречаться с ним не раз и по поводам более серьезным, чем выс­ тупление в Оперном театре. Более серьезным, я это подчеркиваю, поскольку своя и доста­ точная серьезность в этом выступлении, несомненно, была. Но мера ее, надо признать, ока­ залась относительной. Когда мы прочитали свои складные и нескладные стихи, отшелестели лирикой и от­ громыхали публицистикой, побуждая зал представлять то одного, то другого «куриного бога» — разных только по названиям, но с одинаковой дырочкой посредине; когда люди, сидя­ щие в зале, из уважения к людям, стоящим на трибуне, дружно шумели, ударяя одной ла­ дошкой о другую, и также дружно затихали, рассеянно оглядывая очередного «куриного бога»; когда все вошло в свое привычное русло, — слово было предоставлено Алексею Гри­ горьевичу Калкину. И ОН ТРОНУЛ СТРУНЫ СВОЕГО КЕДРОВОГО ТОПШУРА, И ПРОИЗОШЛО НЕ­ ЧТО НЕОБЫЧАЙНОЕ — раздался голос неожиданно сильный; невероятно — как такой мощный голос может породить человек скромного роста и обычного телосложения. Недо­ умение и испуг. Голос был такой силы и наполненности, что зал уменьшился в нем и по сравнению с ним до размеров конторской комнаты; глаза слились в один глаз, напряженно раскрытый на алтайца в странной желтой шапке; уши совместились в одно ухо, оглушенно слушающее непонятные слова и непостижимые звуки... После долгих периодов пения, когда зал сдавленно переводил дыхание, через свист вздоха кайчи было отчетливо слышно, как позванивают стекляшки в люстре, было видно, как вновь набирают накал лампочки, сияние которых пригасло при звуках голоса певца... Мы все забыли о стенах, и стены исчезли. Ничего не было, остался только голос. Вели­ чественный, стремительный, мощный — голос вывел нас всех не только из зала, из города, но и из этого времени, вывел в мир огромной темной тайги северных склонов Алтайских