Плитченко А.И., Избранное-2000

атамана — наверняка в жизни опаленное ветрами, кострами и злостью бунта— тут, на парсуне, глядело поразительно чистым, оно было исполнено какой-то искусственной свежести. Но совсем потрясло меня следующее: из чрезмерно пушистой и кучерявой папахи атамана ВЫГЛЯДЫВАЛИ и смотрели в сторону, противоположную его собственному взгля­ ду, ДРУГИЕ ГЛАЗА, Тонко написанные, надменные, царственные. Эти глаза — холодные, пронизывающие шерсть шапки Емельяна, в противополож­ ность с грустным, как бы сознающим гибельность своей судьбы, взглядом мятежника — просто ужасали... Приводил в полную растерянность и живописный прием: сюрреализм, да и только! И это все на фоне благообразных парсун того времени и дохлого лоска парадной лживописи. Оказалось, что неизвестный художник написал портрет Емельяна Пугачева поверх парадного лика императрицы! Лицо мятежника пришлось на ее холеную шею. Грудь императрицы художник не стал трогать, даровав все ее награды Емельяну. Императорскую голову он закрыл папахою из черной овцы, нахлобучив ее императрице до самого подбородка! Но почему же он не утопил в шерсти ненависти и проклятые глаза ее? Что им руково­ дило? Вряд ли кто-нибудь теперь ответит на этот вопрос... Может быть, его схватили за этим кощунственным занятием, а картина неоконченною сохранилась как вещественное доказа­ тельство преступления? Может быть, и что-то другое отвлекло неизвестного народного ма­ стера от работы... А возможно — он так и задумывал. Возможно, мысль его содержалась в самом акте творения, в страстном желании заменить гнусную царицу на хорошего своего крестьянско­ го царя... Но понял он, что царь останется царем. Понял, что, кого ни посади на царское место, изменится только обличье, имя, но не суть. И из головы нового царя всегда будут глядеть глаза старого. Можно только гадать: почему родился такой портрет, толковать о том, что несет за­ мысел художника, что может нести... Но придет ли кому-нибудь в голову ОТМЫТЬ верхний слой и восстановить в подлин­ ном виде, скрытый неумелыми мазками парадный, стандартный, бездарный, но ПОДЛИН­ НЫЙ портрет императрицы? Равно — не придет никому в голову и докончить труд неизвестного русского гения — окончательно утопить в шерсти самодержавные глаза. Казалось бы, чего проще, а все погибнет. Лимонадный собор. Глаза императрицы. Батюшков в бурьяне. Трактор в шаманском речении. Все это только кажется простым, очевидным, а на самом деле оказывается невероятно сложным. Здесь можно вспомнить о судьбе уникальнейшей Зашиверской церкви, вывезенной с Севера в Новосибирск с благим намерением — сделать ее центром архитектурно-этногра- фического музея под открытым небом. Теперь этого памятника нет нигде. Есть только кни­ га о нем, есть только груда бревен, безгласно ждущих решения своей судьбы. Портрет Емельяна Пугачева помещен в музей, охраняется не только законом, но и температурным режимом, надзором реставраторов, сигнализацией, замками и смотрителя­ ми. Портрет вписан в культуру. Стал ее достоянием. Вот это, наверное, и есть настоящее, правильное отношение к памятнику: остановить разрушение, сохранить в том виде, в ка­ ком мы застали памятник, оставить в нем всю совокупность следов истории, времени... И тем не менее сам я убрал трактор из речений старого шамана. Не могла душа моя смириться с «лимонадным заводом» в его ритуальных текстах. Я понимал, что поступал неправильно, я все понимал, но душа моя не могла смириться со звоном бутылочного дере­ ва в лесу Лукоморья — диком, дремучем, естественном... . Вполне вероятно, что потому и не получился у меня экзотический очерк о жизни Ста­ рого Кама, не получился таким, каким виделся. А писать его таким, каким он должен был видеться, у меня не было интереса.