Плитченко А.И., Избранное-2000

И тогда-то пришел мне на память тот промышленный подмосковный собор. Не сам по себе, а как Собор-Образ. Ну, хорошо, думал я, очистим мы это сооружение от всех позднейших наслоений, вос­ становим его в том виде, в котором он принял под свои своды Ивана Грозного (Дмитрия Донского). Но не будет ли это фальсификацией, подделкой, скрывающей под видимостью гармонии набор элементарных бетонных, пластмассовых и прочих современных протезов? Не превысим ли мы свои права, беря на себя ответственность непререкаемо утверж­ дать, что самое важное в нашей истории, применительно к этому сооружению, — Иван Грозный? А если откроется иное? Скажем, связанность данного собора с декабристами, он к той поре уже был решительно перестроен? А если тут проходили важные события других времен — войн и революций? Кто решит, кто возьмется непререкаемо и бесспорно решить — какое из них, из этих событий важнее, значительнее, чтобы восстанавливать собор имен­ но в том виде, который бы соответствовал избранному моменту истории? Не будет ли любое решение произвольным, волевым? И не важнее ли видеть нам не только застывшие вне времени памятники, но и саму непрерывность, неделимость истории, отраженную в памятниках? Ведь не только произвольные решения придают историческим сооружениям их со­ временный вид. Состояние и вид исторических сооружений и памятников СКЛАДЫВА­ ЮТСЯ в процессе движения общественной жизни. И только этот СЛОЖИВШИЙСЯ вид памятника можно с полным основанием считать подлинным, необманным, принимать как свидетельство истории. Только такие памятники по-настоящему активно действуют на наше чувство истории. Я убежден, что теперь в Вологодском кремле не увидишь того, что мне довелось уви­ деть там весною 196... года. В замусоренном соборе, являющем вид крайнего запустения, — на его потускневших от времени и погоды фресках я не увидел ни одного лица, глаза на котором не были бы выщерблены пулями... Неподалеку от него косо торчал в бурьяне надгробный памятник, чуть треснувший (я полагаю, от мороза). Кто там? Поэт Батюшков. Тот самый, кого чтил, у кого учился сам Пушкин. Памятник был усыпан у подножия рваным бутылочным стеклом... И все это было свидетельством истории. И все это не было подделкой, было знаками подлинного, настоящего понимания данных ценностей. Все это говорило об относительнос­ ти культурных, нравственных, национальных ценностей. Об относительности, возводимой в норму, в абсолют. О жесткой ломке и переустройстве мира, о его взмученности как следствии крайне обостренной борьбы в человеке вечного и доброго со злым, временным и суетным. Сила и значение этих исторических знаков, отразившихся в памятниках, состояла как раз в правдивости. Они побуждали к действию, к восстановлению гармонии в мире, в себе, к восстановлению ее черт в памятниках. И уже тогда, на минуту отделившись от вологодских товарищей, которые с трудом устроили нам, сибирякам, эту экскурсию, я с удовольствием покурил и потолковал с плот­ никами, которые вытесывали осиновые лемеха для крыши деревянного собора, восстанав­ ливаемого тут же на территории кремля. Собора, сгоревшего в прошлые годы... Так что же? Оставить в назидание потомкам правдивое стекло у надгробья звонкого, несчастного Батюшкова? Чтобы сыпали наши сыновья его себе в душу, мучаясь виною отцов? Или поло­ жить все силы на то, чтобы выселить лимонадный завод из собора? Или спокойно пить этот лимонад, размышляя над превратностями судьбы? Приходит время и выявляет истинное отношение к памятнику. Но оно не приходит само. Мы должны торопить время. Должны созидать его на основе непререкаемой веры в абсолютную ценность добра, совести, красо­ ты, любви к родине, к матери и отцу, к своему языку, культуре и народу... Там же, в Вологде, в музее, я увидел потрясающее, уникальное живописное полотно. Автор его, что называется, был самодеятельным художником, самоучкой. Он изобразил Емельяна Пугачева с какой-то непропорциональной грудью — увеличение приподнятой, но узкой, преувеличенно украшенной дорогими орденами на широкой муаровой ленте. Да и лицо