Плитченко А.И., Избранное-2000

И я понял, откуда этот странный миражный звон. Точно ветер раскачивает дерево, поросшее вместо листвы пустыми бутылками. Звон негромкий, ровный, равнодушный, смешивающийся во впечатлении с зеленоватым паром и желтым светом вокруг собора. Чуть позже на кухне у Бори мы дискутировали, и он, как и подобает поэту — горячо и взволнованно, не доходя до крайностей, а только ими и пользуясь в разговоре, провозгла­ шал недопустимость подобного отношения к памятникам истории, о провалах в нашей исторической памяти, о безобразности соединения собора и лимонада и пр., и т. д. Боря готов был тут же, не допив чай, идти и возрождать собор в первоначальном виде — очищать, реконструировать, реставрировать, восстанавливать. Сам же он удивительно напоминал мне деревенского звонаря, лишенного дела жизни, поскольку указом Петра Ве­ ликого колокола с его церкви были сняты и увезены для переливки на пушки... — Но послушай, — пытался я с ним спорить, — ведь этот собор и теперь памятник. Там наверняка есть доска — «здесь тогда-то было то-то»... — Помнить — значит хранить и любить! — грустно горячился Боря. — А почему ты решил, что этот собор памятник только княжеским временам? Он памятник всем временам, через которые прошел и которые прошли сквозь него и по нему... — Но ты же не рвешь книги на куски, прочитав их, не надеешься сохранить Пушкина только в своей памяти! Борис углубился в судьбы архитектурных памятников, то и дело выходя и принося в кухню книги для подтверждения своих слов. К утру в кухне негде было повернуться от рас­ крытых фолиантов. Мы сидели, по пояс заваленные философами, художниками, поэтами, учеными и политиками. От всего этого стоял такой шум, как на стадионе... Но мне спорить с Борей не хотелось. Вырос я в Западной Сибири и в детстве застал такое минимальное количество церк­ вей, столь убогих и к тому же давно не действовавших, что ни суть их, ни вид не оказали на меня достаточного влияния. Сибирь, я думаю, вообще не отличалась особой христианской религиозностью, а как страна новая, и особым почтением к старине. И сколько я ни старал­ ся, все же не мог обнаружить в себе того пламенного жара, той живой страсти, с которой думал и говорил Борис о ночном соборе. Я начал было толковать об этом, о некоторых особенностях сибирского характера, но Боря решительно прервал меня: — Да разве ты не понимаешь, что нет теперь ни Дона, ни Сибири. Все стало одинако­ вым. Осталась только Москва! Вам же там ничего, кроме лимонада, не нужно! Я вгорячах сказал ему, что он сам открыл в соборе лимонадное производство, чтобы было о чем поговорить и поплакать, что вода в этот завод поступать скоро будет по водо­ проводу из Байкала, что какой он сам, к чертям, москвич, если вырос на Дону, если вся его родова донская и т. д. и т. п. Но светлеющее небо нового дня успокоило нас... И вот через несколько лет после этой ночной дискуссии я сидел у себя дома, на ро­ дине, и разбирал записи и материалы о Старом Каме. Вчитывался, вдумывался в тексты его речений, улыбался, досадовал, недоумевал и потрясался поэзией очевидных вкрапле­ ний. О, ХОДЯЩИЙ НА КРУГЛЫХЛАПАХ, ВОНЮЧИЙ ГРОХОТУН, РЕЖУЩИЙ ЗЕМЛЮ... (это, вероятно, о тракторе). О, ВОЮЩИЕ В ДОЛИНЕ АЛТЫР-БУЛТЫР ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕРНЫХ ВОЛКОВ С ЛЮДЬМИ ВМЕСТО МОЗГА В СТЕКЛЯННОМ ЧЕРЕПЕ... (то же). О, ТОЩАЯ МОКРОНОСАЯ СОБАКА, ПРОБЕЖАВШАЯ ПО БЕЛОМУ ПОЛЮ, СДЕ­ ЛАВШАЯ СВОЙ ПЕРЕПУТАННЫЙ СЛЕД— СУДЬБОЮ МОЕЙ... (это, как я думаю, о ручке, записывающей речения Старого Кама). ТЕГЕРИК ТЕПШИ АЛДЫМДА ТЕЛЕКЕЙ БО-ЛУП АЙЛАНАТ АШТАП ТУРГАН БОЙ- МДЫ АМЫР-ГЫ ТАРТЫП АЗЫРАЙТ (это переводится примерно так: блюдо круглое, слов­ но большой мир, крутится передо мной, и меня, голодного, угощает звуками охотничьей трубы, приманивающей марала, — а обозначает, скорее всего, впечатление Старого Кама от первого знакомства с грампластинкой).