Плитченко А.И., Избранное-2000

Природные люди во времена давние — до Старого Кама и его деда Окно Земли — были неизмеримо сильнее людей, пошедших по путям технической цивилизации, по путям производства. Поэтому их боялись, им поклонялись, к ним назойливо набивались в род­ ство, производя свой род непременно от животного, растительного, природного Предка. Но те времена прошли безвозвратно. Мы окрепли. Мы имеем возможность поста­ вить на место сосуществующее с нами природное человечество (вернее — разрозненные остатки его), определить ему ареал обитания, ограничить сферу действия и т. д. И уж конеч­ но же не набиваться к нему в родню, тем более не поклоняться ему униженно и трусливо, не ждать от него милостей. Мы возьмем все то, что раньше выпрашивали. И будем брать до тех пор, пока ничего не останется. Такие сугубо поэтические линии проявляются при взгляде на жизнь Старого Кама, когда смотришь на нее через печальную гипотезу красноярского фантаста. И меня повлекло к записям речений Старого Кама. Когда я читал и перечитывал тексты, записанные от старика, то не понимал, а, скорее, чувствовал, насколько они разрушены. Большая доля странности его слов, мне казалось, проистекала от непоследовательности, отрывочности, случайности сопоставления фраз. Мне трудно было судить об этом, поскольку я не мог сравнить свои записи речений старика с неким неразрушенным идеалом, эталоном. Правда, изъяны перевода, вкрапления из христианского словаря или следы времени — наслоения, последствия уже измененного «нешаманского» видения и понимания мира — все это ощущалось в тексте отчетливо. Я решил начать реставрацию и старался освободить текст от наслоений. Но это оказа­ лось не так-то просто. Разнородные фразы оказались сросшимися, а современные вкрапле­ ния — при всей их чуждости — передавали характер старика, повороты его судьбы, и тро­ гать их было жаль. Более того, решительно отреставрированный текст гас, терял голос, уми­ рал, хотя видимость его была пригляднее и доступнее читательскому разумению. Но он ста­ новился уже не куском жизни Старого Кама, а обезличенным экзотическим концертным номером... Не шло дело. Но вот возник во мне Образ-Собор. Возник вне связи с текстами старого аборигена. Собор не мог с ними соприкасаться, напротив, сутью своей противоречил им, но нечто выше явного противоречия соединяло Собор и слова сибирского старика, грудь которого покинула радуга значительно раньше, чем пришла его смерть... Этот собор, связанный с именем Ивана Грозного, а следовательно, с одной из наибо­ лее драматических страниц русской истории (словно были наименее драматические), пока­ зал мне Борис, мой добрый московский товарищ, когда мы глубокой ночью шли от стан­ ции метро «Текстильщики» к его жилищу в стандартном доме на улице Полбина. Район, насколько можно было судить в темноте, вырос на месте какой-то деревушки или пригородного поселка. Укорачивая путь, проходя дворами и задворками, мы то и дело острекались крапивой или перебредали бурьян — по запахам то полынный, то конопляный. Но вот мы вышли на старый асфальт, и в отдалении, вниз по противоположной сто­ роне темной улицы, нам предстало нечто необычное для темной ночи глухого пригорода. Окруженный высоким глухим забором с прожекторами по углам, освещенный жел­ тыми лампами и зеленоватыми клубами пара, текущего вверх по разноцветным от обшар- панности стенам, теряющийся в темноте, размываемый дымом, по временам выплываю­ щим из толстой железной трубы, дымом, который неотличим от темноты и угадывается только по угарному угольному духу, сопровожденный большими старыми и кривыми дере­ вьями вдоль забора, стоял собор. Этот собор даже и теперь, окутанный, прерываемый паром и дымом, погрязший в пристройках, посаженный за забор, выглядел внушительно. И конечно же внушительность его только увеличилась в моих глазах, когда Боря ска­ зал мне что-то про Ивана Грозного, с деяниями которого было связано как-то это ритуаль­ ное сооружение. Впрочем, я могу ошибиться. Может быть, он говорил о Дмитрии Донском... А теперь тут делают безалкогольные напитки...