Плитченко А.И., Избранное-2000

Непрерывно-плавным, быстрым речитативом звучал голос олонхосута, напоминающий стремительно-светлый бег весеннего ручья, дробно-звонко перекатывающего камушки. Начальное созвучие строк становилось движущейся глубиною ручья речи, естествен­ но высвеченной богатейшей звукописью, звуковой соотнесенностью строк, строф, перио­ дов. Олонхо неразъемно, как ручей или дерево. Речитатив, не сопровождаемый музыкой, перемежался характерным своеобразней­ шим пением, представляющим образы-характеры героев, — то светло-солнечным и здоро­ вым, вдохновенно-возвышенным, когда речь шла о героях-защитниках и родной земле, то злобно-разлагающимся, болезненно-разнузданным, издевательски-безобразным, когда ус­ тами сказителя пели порождения преисподней. Пение олонхосутов я бы назвал нечеловеческим. Герой превращается в птицу, в коня — и тут же песнь пронизывается даже и не звукоподражанием, а самими голосами коня и птиц; поется о великом Дубе — и встает его голос, оживают все персонажи, жители земли эпоса — и всякий звучит по-своему. Пение всей природы. Всех живых существ. Сверхчеловеческое пение! Неоглядный мир якутского эпоса открыт русскому читателю не в полной мере, но те два окна, которые прорубили в стене неведения поэты Владимир Державин (П. Ойунский. Нюргун Боотур стремительный) и Александр Романов (К. Урастыров. Могучий Дьагары- ма), дают нам возможность судить о великих богатствах якутской народной литературы, сожалеть о том, что долгое время мы были лишены этого мощного крыла культуры, и радо­ ваться тому, что запасы творений народного духа в Сибири поистине неисчерпаемы! Орел Хотой-тойон — якутский до последнего пера, но и тот же самый, в которого превращался Зевс, — воплощение неба, властитель высоты, приносящий весеннее воскре­ сение земле, он прилетает и садится на тайгу, захватив когтями своих могучих ног сразу по семь еловых вершин в каждую лапу. И эти высокие деревья становятся как бы продолжением его когтей, проникающих в землю, ждущую его плодотворной силы, как солнечного тепла, как укоренения солнечных лучей в своих недрах. Орел воспринимается как огромная дождевая туча, проливающая в землю животвор­ ную влагу. Орел — мироздание, соединенное в любви, в деле сотворения новой жизни, в деле бессмертия... И он улетает. И вновь земля лежит в снегах, во льдах, в безмолвии и безжизненности. Жизнь замирает. Но звучит олонхо, воспевая Орла — небесное Древо Якутского Лукомо­ рья, воспевая здоровье и красоту животворящего единства неба и земли, сообщая из века в век и из поколения в поколение, что любовь и есть бессмертный смысл жизни. Слушайте олонхо! Теперь на крыльях горбоносого Хотой-хомпорууна перенесемся на юго-запад родной матушки-Сибири, опустимся в пределы Золотого Вечного Алтая, войдем в его шестигран­ ный, пропахший можжевеловым дымом аил, присядем у очага и послушаем широкий шум Древа здешнего Лукоморья. Это Богатый Тополь — родовое древо бай-терек. Великое растение. Втени одной его ветви укрывается от жары табун коней, а высота его, преодолев пределы видимого неба, проросла во владения Курбустана. Все три мира алтайской вселенной как бы держатся укрепленными на этом древе и его символическом повторении — коновязи, связуя мир небесных властителей с миром людей — героев и злодеев, а корни дере­ ва и основание коновязи — уходят в мрак нижней страны, где властвует злой Эрлик-бий, повелитель сил тьмы, плывущий в лодке без весла по водам подземной реки. У подножия Алтайского Древа стоит богатырский конь, течет неиссякаемый чудодей­ ственный родник — аржан, сидят на цепях два сторожевых пса, охраняющие древо и страну от воинов Эрлика. В средине ствола, на двух бронзовых ветвях, два беркута, они бессонно охраняют дальние пределы страны от врагов, при их появлении клекоча и шумя крыльями. (Помните, как у Пушкина в той же роли выступает золотой петушок?) А еще выше сидят