Плитченко А.И., Избранное-2000

Здесь первоначальное значение о кровных связях всего живого расслоилось, превратилось в обычай, поверье, ритуал, лишилось осознаваемого исходного содержания и стало знаком. Смена идеологий понудила к смене отношений к Древу и к его обитателям, преобра­ зив Певца-Волхва старого времени в Соловья-разбойника-шамана, побиваемого каленою стрелою... Оформление изначального знания как мифа, преображение мифа в ритуалы (в том числе и шаманский), а далее — отделение словесного сюжета ритуала и бытование его в виде самостоятельной фольклорной единицы можно проследить на маленькой и весьма интересной хантыйской быличке «ПУТЕШЕСТВИЕ НА НЕБО». «В Большом Ларьяке был такой действительный случай. Жила одна старуха, и у нее нога оленья была. Семь сыновей вырастила. Каждый на чем-нибудь играть умел — тот на бубне, тот на домбре. Они сказали старухе: — Надо убираться отсюда, а то нам здесь скоро житья не будет. Запрягли оленей и поехали на небо. Километров пятнадцать отъехали, дальше ехать не могут. А старуха не хотела ехать на небо и привязала к задней нарте старые нырики (обувь. — А. П.). Младший сын спустился, отрезал заднюю нарту, она на землю упала. Мой отец видел сколько раз эту нарту, на земле лежит. Ровно через год младший сын вернулся, но на землю опускаться не стал, а сел на вер­ хушку дерева. Его увидели, говорят: — Что там сидишь, спустись, в чум зайди чаю попить. А он: — Нет, земля стала совсем грязная». Сказочка вроде бы и непритязательна, но прекрасна и по мысли, и по ее выражению. Сыновья всего-то и умеют на бубне да на домбре играть, а уже какое высокомерие — «житья нам здесь скоро не будет!»; а их мать так к хозяйству привязана, так на небо лететь не хочет, что даже и нога-то у нее — оленья, она сама как бы часть хозяйства! Прекрасно упомянул рассказчик и своего отца как свидетеля достоверности быяички, доказательством чего служит старая нарта, а следовательно, любая старая выброшенная нар­ та. Кстати, она может служить доказательством любого происшествия, только стоит подве­ сти к ней рассказ. А добрая ирония финала! Она снимает напряжение противопоставленности неба-из- бранничества-верха и земли-обыденности-низа. Улыбку вызывает младший сын, демонстративно сидящий на верхушке дерева. Зем­ ляки, ничуть не удивившись его появлению, приглашают его в чум попить чаю. И каков ответ этого пришельца: тут и высокомерие, тут и правда, которую может сказать только сидящий на верхушке дерева, но главное — тут еще и еле-еле скрываемое младшим сыном желание все-таки слезть и попить чаю с земляками... Почему же эта непритязательная быличка весьма и весьма основательна, художествен­ но устойчива? Почему она содержит не просто информацию, которая возбуждает наше во­ ображение, но еще и содержит некое постоянное духовное напряжение, невольно выстраи­ вающее наш сегодняшний опыт в своих силовых линиях, выявляя в нашем опыте — свою, то есть заключенную в этой быличке, художественную мысль? Если попытаться ответить на этот вопрос, то... То надо обратить внимание на оленью ногу старухи. Это не только поэтический образ ее привязанности к хозяйству, земле, оленям. Ста­ руха, как прежде, действительно — частью олень (тут вспоминается русский сказочный медведь на липовой ноге, но более вспоминается Баба Яга Костяная нога). Известный В. Я. Пропп увидел бы тут часть обряда инициации, а именно: испытание смертью, общение с загробным миром, ритуальную инсценировку убийства и воскресения. Мертвец-яга-старуха с оленьей ногой не пускает парней, но они приносят жертву (отрезают нарту) и освобождаются. Но младший сын, сидящий на верхушке дерева, может повернуть сюжет и иначе. Сын на дереве не только забавен, сидение его там художественно целесообразно.