Плитченко А.И., Избранное-2000

ми, лешие и водяные стали заниматься меновой торговлей и даже платить дань великому московскому князю! Западные европейцы не смогли — да и не хотели — увидеть красоту Лукоморья, кото­ рая напитала строки Пушкина непоникающей силой. Европейцы не уразумели человека Лукоморья, одетого в звериные шкуры носителя великого знания о мире. Отживают легенды... Вослед за баранцом и косой-травой уходит в небытие и коса-литовка... Местообитание мамонта в Сибири теперь ограничивается нашей родовой памятью, трудами ученых да Ларьякским районом в Васюганье, где мамонт еще водится, как сообщил томским ученым в конце семидесятых годов мой ровесник ханты Михаил Лемиин... был ли он лично уверен в этом — трудно судить. Но этот научный факт говорит о том, что все меняется, но остается жив бородатый собеседник, обогащавший сведениями ученых про­ шлого. Читаешь о Сибири, смотришь фильмы — сплошь и рядом проглядывает его хитрая усмешка, проблескивает его природный юмор. Развесистая «сибириатина» не сходит с кино- и телеэкранов, украшает книги о нашем крае, в них если и есть нечто подлинно сибирское, так это может быть только лес, ставший бумагой, на которой эти сочинения напечатаны. Многие слышали звон, да не знают, где и что звенит. А звенит злато-серебряною ли­ ствою лукоморский Дуб Зеленый. Высится могучий — от земли до неба. Заслышишь его шум, но и на доброй лошадке будешь скакать три дня и три ночи, пока увидишь его среди долины ровныя на бугре, крона его — как шумный, богато населенный остров в небесном океане... А что там за река проте­ кает рядом — Тахмин? Обь? Коссин? Лена? Не каждый увидит его обитателей, не всякому дано, ной тот, кто увидит, увидит только свое. Русский христолюбивый витязь озирает дуб из-под богатырской рукавицы... Князь, рожденный воображением графа, видит его то мертвым, то оживающим одной ветвью... Дитя человеческое сидит у неоглядного дубового ствола, а там, где-то на верхушке, ворон в красных сапогах, в позолоченных серьгах, сидит ворон на дубу и играет во трубу, во серебряную, песню ладную, песню складную... Русалка при лунном свете, закутавшись в листву, поглядывает на хоровод девушек и парней... Видится ищущему свои пути — сундук на кованых цепях. А в том сундуке заяц, а в том зайце — утка, а в той утке — яйцо, а в том яйце — игла, на острие которой — смерть Кощея Бессмертного... На ветвях дуба укрываются красны девицы от злодеев-преследователей, порою там уж и ступить некуда — весь дуб из красных девиц. Но бывает тут и пустынно. Прислушайся, и дуб тебе сам поведает о том, что под его корнями зарыт клад. Посту­ чи по его стволу — и к вершине дуба пристанет летающий корабль, чтобы унести тебя с верными товарищами в дальние страны добывать нареченную. А в иной день тут — сборище нечистой силы, не потому ль дуб этот в пятнадцать, двад­ цать, а то и двадцать пять обхватов вырывал с корнями Иван — крестьянский сын для испы­ тания своей мощи. Не к этому ли дубу через брынские леса продирался на богатырском коне старый казак Илья Муромец, и не с того ль дуба завидел его Соловей-разбойник: засвистел Соловей по-соловьиному, зашипел проклятый по-змеиному, закричал собака по-звериному... Не по тому ли самому дубу, воображая свою песнь проросшим в небеса древом, скакал другой соловей — соловей старого времени, если кому хотел песнь воспеть, то растекался мыслию, подобно дереву, связуя землю и небеса, рыскал волком и возлетал сизым орлом... А за Дубом — другие деревья. А за деревьями Лукоморья — живой лес... В русских сказках мы видим Древо не только в его разном возрасте и в разные времена бытия человеческого духа, но и в разных отношениях с человеком.