Плитченко А.И., Избранное-2000

Песня взлетела от дома над Беркутами, над летними полями, над зелеными болотами, над солнечными шумными перелесками. И ее в голубой высоте разглядела и расслышала резная тяжелая дверь, которая достигла уже пределов славного Бочатска. Дверь остановилась посреди Антропки, медленно закружилась на месте. Один край ее приподнялся от воды, точно она хотела открыться. Но куда? Куда она могла открыться? Под ней была только вода, над нею не было никого, кто мог бы и хотел бы открыть дверь и войти через нее в Антропку. Волна от проревевшей у противоположного берега моторной лодки смыла с двери сладкий след песни. Дверь проплыла дальше, отяжелев и потемнев... 7 И вот — ответный визит мамы Анджелы. Она угощает Пашу Учаева своим борщом. Она старалась, она готовилась, она решила произвести неизгладимое впечатление. Запах кушанья. Слова. Жесты. Позы. И снова утренний свет в преображающейся квартире орнитолога. Но оставим поэзию и остановимся только на борще, ибо как выяснилось, не поэзия, разлитая в мире, а только борщ, разлитый в тарелки, соединял орнитолога-любителя и его окольцованную соседку. А борщом Паша остался недоволен. Если бы он не был природно тактичным и пре­ дельно вежливым, а напротив — был педантом и циником, то мог бы кому угодно изло­ жить внешне смутные причины своего недовольства, разочарования, словом, всего того, что сделало этот их совместный завтрак последним: а) соседка принесла борщ в хрустальной крюшоннице — прозрачной и узорчатой. Форма вопиюще не соответствовала содержанию. Вся внутренность борща — красноватая, пузыристая, с колышащейся мутью развара на дне — откровенно представала глазам. Не было тайны, не было той обманно-наивной ало-золотистой пленки, которая скрывает не­ дра борща, готовые нас насытить. В обыденной, естественной, чистой, аккуратной посуде через золотистую поверхность видятся только намеки на ингредиенты, только скрытые их очертания, а здесь — в узорчатой крюшоннице — они были обнажены, они откровенно колыхались. Особенно дисгармонично выглядел на хрустальном боку жирный потек — кри­ вой и прерывистый, как след торопливого поцелуя; б) зелень была, видимо, брошена в закипающий борщ, и теперь она стала черной, бесформенной. Тогда как, будь она высыпана только сейчас, она бы своею живой мишурою оттеняла тяжеловатую массу блюда, а своим запахом придавала его духу легкость; в) а как все это разливалось по тарелкам? По-солдатски — «со дна — пожиже!». Здесь, в утреннем свете, в свежей неторопливости, более уместным было бы не со дна, а именно сверху: навар, зелень, больше аромата, чем самого борща, и чуть-чуть гущи. Чтобы и узоры на тарелке проглядывали и чтобы человек уходил от стола с легким чувством голода, неко­ торой неутоленностью желания. А не валить в тарелку через край, валом, чтобы едок сидел над ней и с унынием думал: да когда же кончится это проклятое варево; г) но более всего отвращал вид куска мяса с рваной костью, изнутри царапающей стенку крюшонницы и мажущей ее желеобразным мозгом, и к чему было плюхать его всем куском на тарелку? Надо было его вынуть, разделать, порезать аккуратными кусочками — без кос­ тей, хрящей, пленок,— а тогда уж и подавать. Да непременно прикрыть его откровенность, осыпать его наивным кружевом молодого укропа, болтовней петрушки, острой прямотой зеленого лука, податливыми листьями салата и прочими неприхотливыми дарами лета; д) и уж ни в коем случае не уговаривать, не упрашивать, не понуждать едока к погло­ щению своего блюда, каким бы оно тебе самому ни казалось вкусным и желанным. Угова­ ривание — одно из верных средств вызывать в едоке отвращение; ж) равно не следовало при едоке, раскуривающем сигарету после такого угощения, сливать на его глазах остатки борща из тарелок, выбрасывать объедки в помойное ведро и вообще — суетиться по хозяйству.