Плитченко А.И., Избранное-2000

Можно многое рассказать, но боязнь наскучить вольным, а более того — невольным читателям сдерживает перо, поскольку о тайной, витиеватой и зыбкой сверхреальности сна некоторым из них придется читать, если не с равнодушием, то с естественным непонима­ нием — не все видят сны. Вернее сказать, некоторые утверждают, что им ничего и никогда в жизни не сни­ лось, разве что были в детстве какие-то повторяющиеся кошмары, но и это давно про­ шло. Однако исследователи, и в их числе Ева Васильевна, склонны подозревать, что такие люди просто-напросто не помнят своих сновидений. Вполне научно установлено, что у каж­ дого человека, независимо от занимаемого им поста, вероисповедания, возраста и нацио­ нальной принадлежности, может быть за ночь от одного до шести (а у иных и более) изоли­ рованных сновидений. Но к моменту пробуждения, сны, и это приходится констатировать с сожалением, чаще всего забываются напрочь. Ученые не на шутку заинтересовались удивительным феноменом: почему сны забы­ ваются легче, быстрее и безболезненнее, чем события действительной, реальной жизни? Скажем, если мы во сне потеряли миллион, то этот факт будет нам помниться значительно меньшее время, чем единственный рубль, утерянный в реальной жизни. Почему это происходит? Потому ли, что мы помним привычные стереотипные ситу­ ации, а о необычном забываем? (Не это ли имел в виду Паскаль, когда говорил, что если бы нам каждую ночь снилось одно и то же, подобно тому, как одно и то же мы видим вокруг себя каждый день, нам было бы непонятно, где сон, где явь?) И все же, будь нами потерян миллион в реальной жизни, память об этом сохранилась бы не только теперь, но и передавалась бы из поколения в поколение. Или, скажем, любовь прекрасной женщины, приснившаяся нам, скоро забудется, а она же в реальной жизни мо­ жет стать самым сокровенным содержанием памяти и души на долгие годы... Канадский психолог Дэвид Джонсон (Ева Васильевна разделяла его взгляды по неко­ торым вопросам) попытался дать свой ответ на вопрос: почему сны плохо запоминаются. Во сне, говорит он, мы имеем дело с элементами знакомой нам действительности, но если в обычной жизни они представляются понятными, упорядоченными, то в ночных грезах эти же подробности приобретают символический и сугубо интимный смысл, и передать, за­ фиксировать в памяти обычными словами его не всегда удается. Все дело в том, утверждает Д. Джонсон, что мы во сне отнюдь не перебираем увиден­ ное, не разглядываем какой-то, пусть искаженный, дубликат реальной действительности. Проигрывая фантастические, воображаемые партии с фигурами действительности, мы выполняем бессознательную, но важную работу, и суть этой работы — приспособление личности к ее жизненной ситуации. Вещи и лица, которые являются нам во сне или, ска­ жем, в раскованных мечтах, граничащих со сновидениями,— это не ЛИЦА и ВЕЩИ, а, ско­ рее, символы нашего собственного отношения к ним, символы наших внутренних трудно­ стей и противоречий. Во сне и раскованных мечтах мы, так сказать, берем напрокат образы повседневнос­ ти, чтобы вложить в них свой особый смысл. Так ребенок хватается за случайные предметы, которые символизируют для него что- то свое; когда игра окончена, предметы отбрасываются как отработанный материал. Точно так же и отработанный сон напрочь вычеркивается из нашей памяти... Но почему же тогда многие люди всю жизнь все-таки помнят свои самые прихотли­ вые, самые невероятные и самые отработанные сны и мечты? На этот вопрос ни Джонсон, ни Ева Васильевна, ни автор этой повести ответа дать не могут. 6 Прежде чем снова встретятся за утренним кушаньем Паша Учаев и мама Анджелы, надо сказать о Федоре Петровиче. Да, да, именно о Федоре Петровиче, ибо папа Анджелы стал не только значиться тако­ вым по паспорту, но и внутренне ощущать себя только Федором Петровичем.