Плитченко А.И., Избранное-2000

И долго так говорили. Ефим помнил, что жаловался он домашним животным на жизнь, рассказывал, какой он плотник-специалист — поискать надо, а жизнь не задалась. Корова говорила о себе, о своем первенце — рыжем теленочке с белой звездочкой, съеденном Кулебякиными и их гостями. Ефим просил у нее прощения, плакал, плакала корова и прощала Ефиму все. — Ты никого еще не убил,— говорила она,— и ни в чем не виновен. Собака ни слова не сказала о себе, она только успокаивала их, только говорила им, что все окупится, все вознаградится, что есть заповедные луга, где пасутся мирные стада в вечном лете, она говорила о людях, живущих у заповедных лугов в бревенчатых домах, мирных людях, которые не лгут и не бьют друг друга, которые трудятся, живут в любви и не знают страха смерти, потому что нет для них смерти, и их человеческая жизнь — толь­ ко миг в огромном солнечном прекрасном дне, а в следующий миг они станут травою на заповедном лугу, листвою березы у бревенчатого дома, где станут жить новые прекрасные люди; частью они воплотятся в коров, в собак, во все сущее в мире. И это единое — мир, он будет вечно жить в любви, и все сущее в нем будет двигаться и расставаться, и вновь встречаться, и медленно плыть по реке времени, возвращаясь от истока к устью и от устья к истоку... — Вы потерпите... Это все бред, это все страшный сон, это вам блазнится, и вы пере­ терпите, перемогите... И не делайте в бреду ничего дурного, чтобы память о нем, муки сове­ сти — не мучали вас вечно после пробуждения, чтобы не разошлись они по всему заповед­ ному миру, по всем его обитателям,— говорила собака. — Почему же все так? Почему же все так? — мучился Ефим. Корова вздыхала. А собака говорила: — Сон это, страшный сон... Здесь и должна была закончиться моя повесть. Ефима я оставлял в вытрезвителе, там, где находились уже и Володя, и Гена Иванов, и Олег Петрович Рубин. Нет! Не суждено было так вот закончиться моей повести. Теперь, после долгого пере­ рыва, я окончу ее. Ничего не стану дописывать, а вложу в папку тетради, исписанные круп­ ным почерком. И пусть они завершат мою повесть. Попали они ко мне так. Как-то вечером я увидел, что во двор входит незнакомый мужчина. Я встал, открыл ему дверь. Он вошел и, замявшись, попросил три рубля. Я решительно отказал ему, полагая, что он деньги пропьет. Человек собрался уйти, но вернулся от порога, вынул новенький паспорт, вежливо и твердо обещал вернуть деньги, которые ему теперь крайне необходимы на билет до Н-ска, и я дал ему три рубля... Когда он ушел (ушел он в сторону вокзала), я натаскал воды для полива, встретил корову из стада (мать была на ночном дежурстве в больнице), так вот, после этого и увидел я на полу возле табуретки дерматиновую сумку, оставленную вежливым пришельцем. Я ждал, что он вернется за сумкой, однако этого не произошло. В сумке оказалась клетчатая рубаха и четыре исписанные тетради. Рубаху мать постирала, погладила, завернула в газету. Так рубаха и лежит, дожидая хозяина и по сей день. А тетрадки я прочел и поразился. Вытащил пролежавшую четыре года среди бумаг рукопись своей повести и дополнил ее тетрадками. Через какое-то время я получил конверт из Н-ска с тремя рублями, однако обратного адреса на конверте не было, не было и письма. Где ты, забредший в мой дом, путник? Где ты? Что с тобою теперь? Ты ведь и не подо­ зревал, что войдешь ко мне, человеку, который знал твоих товарищей по несчастью и даже пытался написать о них, а ты дописал эту историю. Долистай и ты ее, терпеливый читатель.