Плитченко А.И., Избранное-2000

пятьдесят четвертом или пятом году... Еще смородины тогда было — пропасть... Расстила­ ли плащ-палатку и трясли на нее, а потом в ведро... Бутылочку красного на полянке распи­ ли... Эх-эх-эх... Ы-ы-ы-ы... Ленька — гад, стоит на остановке с пацанкой, мимо прохожу, кричит: «Иван Николаевич! Я к тебе зайду, я к матери в Комарье еду, оттуда поеду — забе­ гу».... И не забежал... О пупе ни слова... Только о пупе ни слова... Не зашел... С пацанкой... С Мишкой, значит, по перцовой, да в угловом с Пашкой одну «стервецкую», тьфу! На двоих и с этим, как его, с Володькой... и еще надо завтра у второго линотипа кресло поглядеть, Ва­ лентина просила, но о пупе — ни слова... Вот! В пятьдесят восьмом, точно, осенью ездили, и еще там журавль ходил, ходил, а ты смеялась... Ы! Ы -ы-ы-ы!» Там, во дворе 15-квартирного дома на Северной, у сараев, валялась который год мото­ циклетная рама, вросшая в землю, насквозь проржавевшая. Но ежевечерне она возрождалась в сознании Ивана Николаевича, обрастала деталями — и был это мотоцикл, и катили они с женою в лес по грибы, по ягоды, захватив еды и бутылочку портвейна. Жена, сидя рядом в коляске, смеялась, ветер трепал ее черные с отливом волосы, а Иван Николаевич газовал, газовал. Вдали над перелесками стояли теплые белопенные облака, и даже на полном ходу было слышно, как высоко над полем поет жаворонок. У поворота на Натальинку Иван Николаевич направлял мотоцикл по проселку, вдоль овсяного поля и, миновав его, глушил мотор в тени больших редких берез, на берегу озера. Здесь было их любимое место. Жена уходила с корзинкой в ближние перелески. Иван Николаевич забрасывал мор- душку в тихую воду озерка, шел собирать хворост. Когда жена возвращалась, она всегда говорила: — Хорошо как в лесу. — Да-а... — отвечал Иван Николаевич. Он в это время копался в мотоцикле. Потрескивал костерок. Пламя его было совсем невидимым в свете прекрасного сол­ нечного дня. Варилась уха из двух-трех карасей, прельстившихся хлебом в мордушке. Иван Николаевич приносил охлажденную в озере бутылку портвейна №33, жена рас­ стилала клеенку, доставала лук, огурцы, помидоры, соль, хлеб, и семейство обедало... Надо ли говорить о прелести всего этого! Неужели найдется некто мрачный или слиш­ ком веселый, который назвал бы подобное времяпрепровождение дурным, неинтересным, пошлым! Да и бог с ним, если найдется. Пусть считает иначе, пусть будет счастлив иным образом — сидя в душном кинозале на последнем сеансе, обливаясь потом и глядя на экран, где происходит нечто на первый взгляд жизненное, а на самом деле не стоящее выеденного яйца; пусть он будет счастлив, сидя на стадионе и наблюдая за игрой футболистов, которым и самим надоела эта игра; пусть сидит в полупустом театре; пусть сидит перед телевизо­ ром... Если ему хорошо, то что тут скажешь? Но солнечный день конца лета, проселок, поросший спорышем и подорожником, березовый шум, синий холодок от озера, тихий говор милой и родной женщины... Может быть тебе плохо, если ты видишь, что ей хорошо? Не ради этого ли часа, этой минуты, когда ты видишь, что ей хорошо, ты живешь, ты работаешь, ты думаешь, ты дока­ зываешь свою правоту? Нет, не совсем так, скажешь ты, я поразмыслю и соглашусь с тобою. Однако вспомни, хотелось ли тебе лично еще чего-то, когда ты видел, что любимой твоей хорошо, что она счастлива?.. Возвращались они всегда засветло в свою уютную двухкомнатную квартиру, настоль­ ко тихую, с настолько налаженным порядком, что поставленная где-нибудь на ребро моне­ та могла бы в ней стоять неделями... ...Перемешалось все в голове у Ивана Николаевича. Мотоцикл свой он постепенно пропил — рама одна осталась. Да и от него самого осталось немногим больше — один каркас. Перед домом Иван Николаевич как всегда остановился, пытаясь обойти тень столба, но она доходила до стены дома и лезла вверх. Видя это, он закурил, подумал, покачиваясь, отошел шагов на десять назад, тяжело хрипя, разбежался, перепрыгнул тень и упал.