Плитченко А.И., Избранное-2000

Более всего теперь ему не хотелось идти домой. И это ему всегда помогало, это не давало ему расслабиться, и он всегда ночевал только дома, потому что стойкое нежелание идти до­ мой — было реальностью в ошарашенном мозгу, берегом с четкими координатами. Не желая идти домой и мучаясь этим, он видел один выход: прийти домой и тем все покончить— делал так и считался среди мужчин выпивающих наиболее стойким и умеющим пить. Душа его скорбела отчаянно. Ему невыносимо больно было даже представить себе встречу с женой, старой, больной, сидящей над горкой ученических тетрадей. Неимоверно трезвой. Трезвее даже трезвого мужа в несколько десятков раз. Невыносимо было предста­ вить квартиру свою, пропахшую сердечными лекарствами, собакой и борщом, употреблять который Иван Николаевич перестал лет восемь назад. Вообще он питался только закусы­ вая, и никакой еды, кроме закуски, не признавал, поэтому дома ничего не ел, если не пил, а пил очень редко, в те дни, когда жена бывала в областном городе на семинарах или лежала в больнице. Трезвый он не мог говорить с ней от постоянного гнетущего чувства вины, а пьяного она его демонстративно не слушала, третировала, грозила милицией и отучила от разговоров вооб­ ще — порою они за неделю не говорили друг другу двух слов. Детей у них не было никогда. Пил Иван Николаевич вот уже почти четверть века. Работал он в районной типографии. Был на хорошем счету, как человек мягкий, доб­ рый, отзывчивый, тихий во всех состояниях и отчаянно работящий ежедневно до обеда. Сбацав, парни вернулись за столик. Выпили, постучав стаканами по столешнице, друж­ но проорав: «Хейя, хейя, до! то! го!» Иван Николаевич улыбнулся и сказал: — Пойду я, ребята. — Чо ты? Посидим, побалдеем. — Нет, я пойду. — Ну, гляди, отец, тебе жить. Парни заржали и двинулись к девушкам под звуки разудалой песни, вырвавшейся из «меломана» с козлиным дрожанием и весельем: Эй, эй, веселей! Ног и рук не жалей! Тоска не нужна, для чего нам она? Пусть будет у нас больше радостных глаз! Мелодии в такт бей в ладони вот так! Ла-ла, ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла, ла-ла, Ла-ла-ла-ла, ла-ла... Иван Николаевич вышел, сумку он не взял умышленно, чтобы завтра была необходи­ мость прийти сюда вновь не просто опохмелиться, но по делу, а опохмелиться попутно. На таких тонкостях он и держался. Шутка ли в деле — четверть века пить, причем капитально. Под звуки музыки в свободном пространстве между кухней и столиком задвигались, затоптались танцующие. Буфетчица чихнула и сказала Мане: — Опять ты, Маня, пол сбрызнуть забыла. Напылили — дышать нечем. Ивана Николаевича приняла в свои объятия широкая летняя ночь. Его длинная худая фигура закачалась в темноте наряду с деревьями, тенями. Вего сознание смутными ощуще­ ниями вошла ночная прохлада, шелест тополиных крон, ночные звуки, мерцание ночного звездного неба. Прислонившись к фонарному столбу у сельпо, он закурил, определился на местности и пошел по Северной улице прямиком к своему двухэтажному дому и заговорил. Это он знает, что заговорил, да вот вам я сейчас сказал, а для постороннего донеслось бы только дикое негромное мычание — натужное, ужасное, с перебоями — «Ы! ы-ы! ы-ы- ы!» — так приблизительно можно его воспроизвести. Но я повторяю, он заговорил, говорил: «Завтра зайду к Леньке в «гутап» или к Мишке, у них есть сцепление, а там ерунда останется — аккумулятор и колеса, это ерунда, и к грибам мы с тобой поедем, люльку Витька из эртээса сварит, а колесо к ней у Леньки есть... и поедем в лес, в Безлюдное или к Беркутам, как тогда... А когда же это, сколько лет назад было? В