Плитченко А.И., Избранное-2000

— Где твой дом? — Там,— сказал мальчик и поднял в стороны обе руки. Человек пошел дальше, а мальчик сперва смотрел ему вслед, захватывая пальчиками правой ноги сухие комочки земли и подбрасывая их, потом побежал через дорогу и уселся среди травы. Человек оглянулся и увидел белобрысую головенку среди ромашек, и подумал: «Почему всем до единого, каждому нельзя вырасти, стать большим, сильным и ос­ таться чистым, добрым?» «Нет,— подумал он,— я не хочу даже и думать о том — надо это или не надо. Я спра­ шиваю: почему это невозможно?» Иван Николаевич, умудренный долгими годами личной борьбы с алкоголем и сме­ нивший на этом поприще десятки соучастников, ничуть не удивился исчезновению Володи и отнес его непорядочность (сидели вместе, платить одному) за счет молодости, портящего влияния города и отсутствия двух привычек: а) закусывать, б) не пить до обеда. Ресторан Бочатска! Ресторан «Альбатрос»! Немой свидетель взлетов и падений, мгно­ венных взлетов и медленных падений, свидетель трогательных встреч и тягостных расстава­ ний, реальный вход в призрачный мир. Милое обшарпанное заведение с претензией на мо­ дерн и потерявшее все от модерна — при первом же соприкосновении с провинциальной действительностью, как теряет их приехавший по распределению в эти края молодой специ­ алист, вынужденный сменить японские туфли на резиновые сапоги, замшевые перчатки на меховые руковицы, обращение «старик» на множество имен и крепких выражений, поначалу произносимых неестественно и сопровождаемых покраснением щек... Да, что-то жизнь в нем меняет, а что-то остается, становясь на сельской почве неестественным или показным. Надо сказать, ресторан «Альбатрос», при всем его нынешнем затрапезе, даст 100-200 очков и книжному магазину Бочатска, и детской библиотеке, и музыкальной школе, и неко­ торым другим учреждениям. Я уже говорил здесь об окнах-витринах, надо еще добавить про крепкие и красивые столы, покрытые пластиком под полированный ясень, роскош­ нейшие занавеси легчайшего тюля и тяжелые бархатные портьеры, отделяющие кухню от зала; следует сказать и еще о трех предметах: о часах, пальме и «меломане». «Меломан» — сверкающий механизм, за пятак извергающий современные песни и танцевальные ритмы,— это овеществленная мечта о том прекрасном мире, который ожи­ дает молодого сельчанина в городе. «Меломан» в «Альбатросе» — подобен космическому пришельцу среди заждавшихся его землян, никель и пластик этого механического зазывалы отражает не тебя, а твою мечту о себе — лучшем, удачливом, городском. «Меломан» — эгоист; когда он звучит — больше никаких звуков в зале не принимает­ ся в расчет, не предполагается, он приучает пьющих молчать, погружаться в себя, лишает их возможности выговориться. «Меломан» — обостряет проблему поколений; если молодежь горазда его слушать, то людям почтенного возраста он мешает. Идут споры. Побеждает молодость, ибо на ее сторо­ не администрация. Следующий предмет — развесистая пальма в деревянном ящике. Она никаких види­ мых эмоций ни в ком не рождает, являясь, на мой взгляд, только предметом, свидетельству­ ющем о преемственности общепитовского вкуса — из сельповской чайной в «Альбатрос» не перекочевала копия картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», а пальма перекочевала. Она придает залу некий предполагаемый «порядочный» и вместе с тем «общественный» вид. И, наконец, огромные, выше среднего человеческого роста напольные часы — они остановились в первый же день и так и не начали функционировать. Посетители ежедневно шутят по этому поводу: «Счастливые часов не наблюдают» и т.д. Часы стоят, и с каким-то холодком страха я думаю о том, что такое их поведение един­ ственно правильное, если этот прибор призван отражать, отсчитывать ход времени. Здесь, в зале «Альбатроса», оно стоит, застаивается, киснет, забраживает, покрывается болотной тиной.