Плитченко А.И., Избранное-2000

Слова звенели в хрустале и тонули в тяжелых занавесях, движения отражались в кар­ тинах и огромных вазах, в тысячи глаз смотрела ночь из оживших, но затаившихся древних вещей. И это был нескончаемый лабиринт, лабиринт тишины, лабиринт слов, которые нельзя вспомнить, и они шли через него всю ночь к ясному, с морозцем утру. А утром появился сын светловолосой женщины — румяный пацан. Он приехал от деда. Женщина попросила Володю сводить мальчика в кино... Они шли по хрусткому льду мелких лужиц, и Володя старался разговорить мальчиш­ ку, но это ему никак не удавалось, хотя он заводил речь и о том, как изготовить «поджиг», и о том, как можно бесплатно проникать в кинотеатр, и о других вещах... Фильм был пустой. Расставаясь с мальчиком у дома, Володя спросил: — А сколько тебе лет? — Одиннадцатый. И тут Володя со страхом подумал, что сам он в одиннадцать лет понимал все, что творится вокруг него, достаточно четко, а ведь теперь дети куда более дошлые, так чего же он обо мне думает и кем меня считает? И Володе стало совестно... — Володя, ты слушаешь? — спросила женщина. Он кивнул. И снова зазвучал в комнате ее милый, родной голос: — Много чего думал он долгими бессонными ночами, ибо поверил в то, что нет радо­ сти в жизни, не пробиться к жизни чистой и не плыть по волнам ее, а быть в колесе убыва­ ющем и скорбеть душой о невозможном. Возможно, он где-то тут и сошел с ума. Одна радость была в нем, если он за весь день не обидел никого, не сказал никому лживого или злого слова, если не кичился и не умствовал, если не завистничал и не разевал рот на чужое; и скорбь покидала его сердце, и был покой, и он понимал — это счастье... ...Весь день — чистый, теплый и светлый. И не могло не произойти нечто, и оно произошло. Но не крик это был — это было эхо, дальнее. Это можно вполне назвать и сном. Но это был тот самый день из единствен­ ных, где тебе дается возможность, именно в этот день ты можешь где-то отыскать дверь и через нее войти в Прекрасный Мир. Я плакать готов об этом дне — весь он был как грустная песня. Но стало мне легче после него. Только бы поверить, что тот, кому ты говоришь в единственный день, верит твоим словам, искренне тебе сочувствует, жалеет тебя душевно. Потому что тут искал я жалости к себе, хотел, чтобы увидел он, слушающий меня,— как я жалок, и пожалел меня. Это я теперь говорю «хотел», а тогда я шел сказать правду и просить прощения, и увидеть искорку про­ щения, и знать, что не думают обо мне плохо. Только бы это было искренне. Зачем я мучаю себя сомнением! Ведь прощение ценно, если приходит само. Выпрошенное — оно хуже осуждения, оно дурно, как все выпрошенное во благо себе, в умножение этого блага. Но не останавливайте отчаявшегося и идущего просить милостыню от немощности, старости одинокой. И не шел ли я с тем же, с душою старой и немощной, и одинокой за милостынею духовной. Вся и разница, что нищий идет ко всему миру, а я выбрал только Тебя, Ты — мой мир, и если кто-то в Тебе был добрый (а он был),— я счастлив его добротою, он дал мне милос­ тыню, он слушал меня, он меня понял, и он меня простил. АТы — забудь. Я не из тех людей, которых должен помнить весь Твой мир. Самые трудные — честные слова. Труднее всего сказать правду о себе. Но мне бы идти и идти, и освобождаться без расчета — правдою от гнета всех не­ правд, мною сотворенных.