Плитченко А.И., Избранное-2000

иваете на таком определении человеческой ценности, то, конечно, у меня есть кое-что за душой, я кое-что видел, кое-что сделал... Стоп, стоп! Коньяку еще сколько!» — Слушай. Ты не спишь? Я не буду говорить, совсем не буду. Только скажи, ты не обижаешься, что я не приходил? — тихо сказал Володя, и ему показалось, что голос у него выразительный, проникновенный. — Нет, не обижаюсь,— ответила женщина и повернулась к нему. — Я не буду говорить... Сейчас лягу, а ты сделаешь, что я попрошу? — Странничек, почитать тебе вслух? «Солнечного бродягу»? — Нет. Вот это — почитай,— Володя достал из внутреннего кармана пиджака листки с плотным машинописным текстом. Некоторые страницы он знал почти наизусть. На первой сверху стояла его фамилия. Все, что шло дальше, он начал писать давно в деревне Беркуты, а закончил теперь, отсижива­ ясь в особо тоскливые, одинокие и голодные дни в читальном зале областной библиотеки. — Что это, милый? Новое сочинение? Дай очки, они там, на столе. Володя легко и ловко встал, подал женщине очки и листки с текстом. Женщина по­ просила придвинуть лампу, надела очки и стала похожа на учительницу. Володя вспомнил, она говорила, что когда-то работала в школе. Он налил второй стакан коньяка, медленно выпил, пожевал лимон, снял пиджак, мед­ ленно, аккуратно повесил его на спинку стула и лег на диван, укрывшись пледом. — Слушай, странничек, и спи,— сказала женщина и тихо стала читать,— ...и нет ничего тоскливее, нет ничего поганее — жить среди довольных людей. Не просто довольных или самодовольных, а всею своею физиономиею показывающих: я здо­ ров! я благоустроен! я знаю, с какого боку тебя укусить, жизнь! Противно их сытое внима­ ние, равнодушное, снисходительное. Когда до этого дяди в прекрасном костюме, с прекрас­ ными очками и ухоженной фигурой доходят только обрывки твоих слов и жалоб сквозь его собственные неторопливые мысли: «Экий ты, братец, урод и недотепа, экий помятый ка­ кой-то, а туда же...» Ждать пришлось долго. И я насчитал двести три гвоздя в обивке дверей этого кабине­ та. Светлые рифленые шляпки на черном кожзаменителе. Врата. Двести три гвоздя... В десять раз меньше понадобится гвоздей, причем не таких, не декоративных, а простых, плотницких, чтобы в тот день гулко вколотить их в обтянутый красным сатином сосновый гроб. И всем так. Но хочется, каждой жилкой, каждым волосом хочется, пока до этого дело не дошло,— иметь больше гвоздей, чем твой сосед. И что вы думаете? Когда я спокоен, мне жаль этих людей. Жаль, как обманутых детей. Кто и когда внушил им такую ерунду: чем больше гвоздей при жизни, тем лучше. Кто их обманул? Кто их вывел не на ту дорогу... Но иная жалость мучает меня постоянно. Откуда она взялась? Откуда она, доводящая до отчаяния? Где ее мне сунули подержать и забыли взять обратно? И вот я держу на груди этого щенка, а он скулит, отчаявшись дож­ даться хозяина... и так живу. И это уже мое, хотя я все время помню — мне это дали на время, кто-то сказал: «Подержи, я мигом»... Девочка лет трех, грязная, в платочке, завязанном по-старушечьи, достает из мусор­ ной урны у магазина коробки, конфетные бумажки, и садится тут же на асфальт и начинает играть. И подходит мать ее, пропитая, в спущенных чулках, с авоськой пустых бутылок, и кричит на девочку, и дергает ее с тротуара. А девочка плачет, она играла. Во что? Уходят они. Совсем уходят. Может, я и не встречу их больше. Но что мне делать, что мне сделать против этого? Как мне жить? Уменя есть что-то, как отдать мне этой девочке то, что у меня есть? Тут было убийство ребенка мертвой матерью... Дальше Володя слушал и не слушал. Он вспомнил, как ранней весной он вот так же забрел сюда вечером, и до утра вся эта огромная квартира — целый этаж большого деревян­ ного дома — была их.