Плитченко А.И., Избранное-2000

И зашелестела рядом листва, пахнуло ночною травой, зазвучавшей жалобно и сбив­ чиво после дневного грохота и жара. Затихая, душно дышал огромный городской асфальт. Он отталкивал прохладу, которая колышащимся слоем снижалась от ночного неба и дос­ тигла уже листвы деревьев, и стекала по их стволам в редкие квадраты открытой земли, проникала в корни. Между домами в темном провале пронесся освещенный пустой троллейбус, искря дугой. — Красавец, красавец, проснись! Да проснись ты, куренок вшивый! — А? Что? — спросил Олег Петрович, открывая глаза. — Очухался... Пошли домой... Я тут тройного на вокзале купила. Будешь? Смотри, куренок, оставила тебе. На, жри... Рубин взял флакон и картонный стаканчик. Дрожащими руками выцедил жидкость сперва в стаканчик, затем в рот. Обрывки слов, угрожающих морд, куски, обломки фраз, картин задвигались в стону­ щей голове, составляясь в подобия каких-то мыслей: «Пожалела... Тройничок — это вещь... Надо сходить к этому... как его...» Женщина (не будем ее описывать, скажем одно: выглядела она немногим лучше Олега Петровича) села рядом на скамейку и тут увидела бутылку, прислоненную к мусорной урне. Женщина подняла бутылку, судорожными глотками выпила вино из горлышка. — Куренок, я тебя кормлю, пою, «тройничка» заразе оставила, а ты «марганцовку» от меня прячешь? Один жрешь. Жри! На! Он почувствовал удар, от которого лицо его как бы сплющилось... И он приподнялся тяжело над скамейкой, над гнусной пьяной бабой, завис в душном воздухе: затем поплыл, но не вверх, а над городскими асфальтами, асфальты встали дыбом: разорвались, за ними была тьма. По мере движения незаметно для Олега Петровича изменился его костюм, поздоро­ вело тело, психика пришла в относительную норму. В сознании возникли стершиеся было под действием дурного вина, потребляемого неумеренно, профессиональные знания... Даль­ ше он полетел быстрее, быстрее, быстрее — еле различил милую квартиру Лидии Волосато- вой, которая не заметила молодого дантиста, ибо успокаивалась полночным чтением Оно­ ре Бальзака. Рубин пронзил ее комнату с такой силой, что, крутясь в темном пространстве — как бы сонный,— упал. Он открыл глаза. Кожу на лбу и подбородке саднило. Вокруг было темно, но не на­ столько, чтобы молодой дантист не смог разобрать, что находится он в Бочатском вытрез­ вителе. На соседних топчанах, укрытые белеющими в полумраке простынями, тяжело спали еще двое. «Как же это? Ушел я от Лидии Ивановны или прямо оттуда — сюда. Ьоже, что будет на работе! Боже мой!.. Как неудобно получилось...» За полчаса до таинственного водворения Олега Петровича на топчан в медвытрезви­ теле и предшествовавших этому диких его видений,— Гена проснулся у штакетника, под­ нялся на четвереньки; глухо охая от нестерпимой тяжести в голове, сел, а затем встал. Мед­ ленно-медленно сообразил, где он, и с тупым удивлением понял, что напился и что уснул по дороге. Тусклая лампочка над дверями магазина покачивалась, качались тени чахлых кленов, белело и качалось шоссе. Он постоял, решил вернуться к Кулебякину и там ночевать. Приблизительно прики­ нул — в какую сторону идти — и пошел, засыпая и просыпаясь. Вдруг вспомнив, что у Мишки наверняка найдется выпить, а может, еще и гости не разбрелись, Гена открыл глаза и побежал на тяжелых ногах. В глазах его запрыгали звезды, редкие освещенные окна, фонари. Во дворе Кулебякиных стояла корова. Гена вошел, она двинулась к нему, замычала. Под ногами путался костлявый пес. Гена открыл дверь в сени, шагнул, шаря впереди рукою.