Плитченко А.И., Избранное-2000

Подумал, видимо, в спирте оно растворяется лучше, представил, как закусывает ста­ каном один из героев давнего фильма «Лимонадный Джо», улыбнулся, выпил спирту. Ли­ дия протянула ему стакан томатного соку. — Лидия Ивановна, вы знаете, я не люблю Бочатск, не люблю в нем все: нелепое его название, деревянные тротуары, непролазную осеннюю грязь, летнюю пыль, не люблю его чахлые клены, его домишки... Но страшно мне не от этого, я здесь перестал любить людей, они мне кажутся непроницаемыми. Нет, не то. Я не могу их понять, что им надо от жизни, в чем они видят ее смысл, ее ценность... Я теряю здесь себя день за днем, час за часом... — Что вы, это пройдет. Вы успокойтесь. — Я думаю все время об одном... Нет, в Н-ск меня не тянет. Раньше тянуло. Теперь нет... Все время думаю и, как говорится, рисую в мечтах одно и то же: бревенчатый дом, затерянный в сосновом бору, теплый дом, потрескивание поленьев в печи, запах дымка и смолы... Вечерний полумрак... Нескончаемый осенний дождь за окнами... И двое в этом доме...В этом деревянном тепле... в отблесках живого огня... Они рядом... — И эти двое — вы и я? Угадала? — Лидия рассмеялась. — Как все красиво, как роман­ тично! Она встала, повернулась к окну, к баночкам с кактусами. — Зачем столько слов, Олег Петрович? Ведь мы одни, можно и проще... Темная тяжесть вошла в затылок Рубина, он еще понимал, о чем говорит Лидия, но чувствовал себя очень одиноким, очень несчастным и обиженным. — ...можно и проще... Но, милый мой, как бы вы ни сказали — просто или утонченно, отвечу я вам одно — не нужен мне мужчина ни на время, ни — тем более — на всю жизнь. — Лида, я не об этом... — Об этом, об этом. Бросьте вы. Допивайте спирт и ложитесь спать.... Или давайте поговорим об искусстве. Она села, долила остатки спирта в стакан дантиста, взъерошила его рыжую, редею­ щую шевелюру: — Не дуйтесь, не обижайтесь... Просто я не люблю такие разговоры. Не люблю, ког­ да душу свою на сопли переводят, а сами только и метят раздеть и пощупать...Сказала бы я вам... Да и скажу, чего тут, сейчас, может быть, и поймете, а завтра все равно не вспомни­ те. Ботинок свой вспомните, а про это — нет. ...Океан ваших соплей, не лично ваших, а вообще — мужских, я в нем барахталась с детства, с десяти лет... Скажу проще, без отблес­ ков огня и запаха смолы. С девяти лет, ровно через два года после гибели моего отца, мать стала поить меня вином, заставляла пить вино, била, насильно вливала в меня вино... За­ чем? Чтобы я не видела того, что с ней делают мужики, здесь же — в нашей комнатушке... И я спала в углу, прикрытая тряпьем... А утром просыпалась и шла в школу... Вы, меня видите? И не вздумайте жалеть меня, сочувствовать. Сочувствие... Кто мне может сочув­ ствовать?... Вы меня видите? Вот и все. И не надо красивых соплей... Принесите-ка мне спички. Они там, в ванной на полочке. Не заблудитесь? Покурим и поговорим об искусст­ ве... Рубин, слабая душа которого была полна обломков, терзающих все его существо, бес­ порядочно пьянеющий Рубин открыл дверь в ванную, сознание его помутилось, в висках застучало так, словно они то вздувались, то вминались в череп. Перед глазами плотной сет­ кой замелькали зеленоватые мушки — вспыхивающие и больно гаснущие. Хотя нетвердая его нога ступила на пол, все тело, все существо Рубина словно бы провалилось и нелепо повисло в каком-то заплеванном пропыленном пространстве. Какое-то мгновение, над головою он видел светлую кухонку, Лидию Ивановну в цве­ тастом халате у окна. Затем это все исказилось, расплылось, пропало. Рубин, как бы оттуда выпал и неуклюже приземлился совсем не там, где был, и — самое невероятное — не тем, кем был. И пока он опускался в новое время и место — тело его одряхлело, покрылось морщи­ нами, вылезли волосы... Он забыл почти все из прошлой своей жизни, а если что и помнил, то только в короткие и мучительные часы похмелья тут, в новом бытии. Но вот он, стараясь не упасть, сел на что-то...