Плитченко А.И., Избранное-2000

Гена Иванов уже спал. Он сполз со штакетника в чахлую собачью травку, пробившую­ ся сквозь окурки и жестяные пробки, и — спал. До своего дома ему оставалось с километр. А у Мишки никто и не заметил отсутствия Гены Иванова. Дым стоял коромыслом, гости доканчивали после ящика белой— флягу ядреной браги. Мишка, по обычаю сплясав перед гостями в одних кальсонах, уже храпел в дальней комнате. Спали и еще двое-трое — кто где, а остальные пили, давясь, беловатую брагу, ора­ ли, пели. Ефим Куппа — длинный, в бежевой водолазке, лежал вдоль стены, как плинтус. Время от времени он открывал круглые ясные глаза, подымался и густым басом, по­ крывая пьяную дребедень, говорил: — Мне нужна жена, а не сука! Жена его Лариса, круглая, полная, беспрестанно смеющаяся, тут же склонялась над ним со стаканом и заискивающе шептала: — Фимочка, милый, прими скорее наркотик. Ефим с выражением крайней брезгливости глотал водку, валился к стене. Лариса продолжала хохотать и потеть, поглядывая на Юрку, да что там — погляды­ вая! Пень он, колода! Она уж и коленкой круглой терлась об его штанину, и над тарелкой его наклонялась, сдвинув круглые плечи так, что круглые груди чуть не вываливались из сара­ фана... Огонь-баба досталась столяру Ефиму. Сам он, длиннорукий, плоскогрудый работя­ щий мужик, отличался неимоверной смирностью и сговорчивостью. И таскала его жена с пьянки на гулянку. Он шел всюду за ней, длинный, сутулый, молчаливый, а утром с тяже­ лейшей головою, слушая стоны своей благоверной, готовил завтрак, бежал в сельпо за пол- литрой.... Накипела у Ефима злость, мог он что-то сказать по пьянке, но стоило только Ла­ рисе шевельнуть головой, рукой или другой частью тела, как он начинал чувствовать такую вину, что готов был валяться у нее в ногах, прося прощения. Детей у них не было. Эх, нанюхался Юрка сверх меры. Тычет вилкой в пепельницу, бормочет сквозь слюни: — Что они, звери, лапшу такую твердую сварили... Застолье гудело, гомонило. Разговор наплывал на разговор. Сосед орал соседу в ухо: — Эх, мороз, моро-о-оз! Не морозь... Нет, ты постой, ты погоди... — Чего годить? Ты меня знаешь. Приходи — и все. Сказал — сделаю. Заяц трепаться не любит... — Нет, ты погоди... — Чего годить? Приходи — и все... Что ты — меня не знаешь? — Эх! Мороз, моро-о-оз! Не! Морозь меня, не-е моро-о-зь меня-а, моего-о коня... — Привяжу-у жену-у, обниму-у коня! Песня крепчала... Солнышко, скатившись за крайние дома Кавалерийской улицы, глянуло в Мишкину горницу. Ничего особенного здесь не ожидалось. Володька, почему-то так и не появился, не скрасил своим красивым трепом застолье. (Как выяснится, он сидел в эти часы в «Альбатро­ се» с Иваном Николаевичем.) Гена Иванов ушел на свидание со своей Ниной и теперь спал в километре от места встречи. Юрка совсем скис и вряд ли мог сообразить, что люди делят­ ся на мужчин и женщин, а если бы и сообразил, то вспомнить — зачем оно, такое разделе­ ние — все равно не сумел бы... Брага кончилась. Кто-то пошел за бутылкой и не вернулся. Еще кто-то куда-то ушел. Кто-то кого-то уволок. Кто-то кому-то тер уши, надевал пиджак, засовывал в один карман кепку, а в другой ботинок... И кончилась гулянка. Хозяйка постояла у косяка, подошла к столу, сгребла крошки в ладонь, потом присела на кровать к мужу, да так и уснула. Ладонь разжалась, крошки высы­ пались. К этому времени стемнело. Солнце скользнуло по пыльному зеркалу. За рамой зерка­ ла торчала телеграмма: