Плитченко А.И., Избранное-2000

дов было общее сознание, что некоторые сцены «Илиады», «Слова о полку Игореве», «Маа- дай-Кары» совпадают, он осознал, почему русские так легко освоили сибирскую землю: по­ тому что они возвращались на свою прародину. Заложенное в генотипе качание этническо­ го маятника. «Маадай-Кара» — это, возможно, по Александру Плитченко, какая-то часть утраченного нами, русскими, Ветхого завета наших праотцов, скифов. Пирамидальные стол­ бцы его прекрасноглубоких алтайских переводов, запах разогретых алтайских камней, зо­ лото лежащего в долине расплавленного алтайского солнца часто проступают безбрежной широтой и мощью в крупных поэтических циклах и поэмах, в эпических стихах, таких как «Ветви-корни», где поиск «небесного корня» вновь и вновь возвращает нас к уникальному по своей красоте и метафоричности предисловию к «Бочатской повести», к «Земляничному холму», пронизанному верой в людей, в разум и действенность добрых человеческих чувств. Что там, в глубине, под куполом земляного холма, сотканного из миллионов растений? Что видит зарытый в землю крестьянин со светлыми, как лемех, глазами, по жилам которого течет земляничная кровь? Он видит созвездия земляничных ягод и нас, небожителей, которые могут сорвать все его звезды, искалечить холм. Выше нас — только небо, звездный холм. Печаль крестьянина безмерна, и мы замираем, как крестьянин, при мысли, что кто-то придет и сорвет земля­ ничные ягоды нашего небесного холма — звезды, и тогда земля, которую мы попираем, станет нам вечным небом, с созвездием ягод, взошедших над земляным холмом академго- родковского погоста, где лежит поэт со светлыми, как лемех, глазами. Ничто не в силах, друг дорогой, вернуть минувшего, унесшего с собой в вечность ма­ лейшие движения человеческого сердца, сокровенные мысли и внешние поступки — все это оживет лишь в судный день. Жизнь на земле — училище любви, и не случайно самые заду­ шевные стихи Александра Плитченко посвящены родительскому дому, отцу, матери, люби­ мой женщине. Они написаны в чрезвычайно прозрачной и чистой поэтической манере — ясновидящей и образной. Но эта поэзия не всеядная, а наоборот — чрезвычайно взыскатель­ ная в своих пристрастиях и принципиальная в делах писательского долга и гражданской чес­ ти. Вспомним, хотя бы его горчайший болевой блок стихотворений времен «перелома» (1989- 90 гг.) о перебежчиках от культуры — неблагоговейных и каменносердечных, посеявших сре­ ди боголюбивого народа плевела смут и нестроений. На их совести, на их бессовестности — множество ошельмованных и умученных русичей, построивших российский государствен­ ный дом, не предавших своей святой и спасительной любви к Отечеству, не пожелавших сме­ нить лучезарность благих помышлений на ад вероотступничества. Всякое слово можно оспо­ рить словом. Но чем оспоришь неправедную жизнь? Ведь в мире само по себе ничто не зло. В природе нет зла. Все зло в злоупотреблении. Мороз по коже, когда поэт в «Жильце» и в «Вол­ чьей Гриве» опускается в самые заповедные и неосвещенные места души, смутно догадыва­ ясь, что когда-то ум и сердце были братья, но кто-то их разъединил, и теперь они почти всегда во вражде. Оттого и сами мы так часто раздираемы противоречиями, что не знаем, где же правда, и напоминаем птиц, которые ночью видят, а днем не видят. Истина нам темна, а ложь кажется ясной. И это страшно, ведь душа каждого из нас с младенчества подобна лампаде, и, когда мы делаем добрые дела, то наполняем ее маслом, которое питает фитиль — нашу лю­ бовь. Когда же не достает масла, то есть добрых дел, то любовь иссякает и лампада гаснет... душа погружается в потемки, как это случилось с героем чрезвычайно горькой, темной по колориту поэмы «Жилец», переживающем невероятные приключения памяти, виртуозно переданные поэтом через целый каскад причудливых рефлексий, парадоксальных ассоциа­ ций и интроспекций. Энергия художественного сознания в ней поразительна, но она совер­ шенно иной природы, нежели в терпкой горечи его грозной прекрасной жертвенной поэзии зрелых лет и в скорбном величии контрольной предсмертной книги стихов. Не обижайся, друг дорогой, что в этих беглых заметках нет почти Сашиных стихов — пусть читатель будет свободен в своем восприятии этой светлой поэзии, с ее выстраданной радостью, глубокой искренней печалью и праведными мыслями. ...Никакая работа не казалась ему ни грязной, ни тяжелой, начиная с пастушества, сту­ денчества, флотской службы — до его последнего высокого служения в «Горнице» и на по­ сту председателя Союза писателей, который он возглавил в дни нестроений, и шел туда не володеть и княжить, а с первых же дней воевать за само существование одной из старейших