Плитченко А.И., Избранное-2000

ухо от всякого гнилого и хульного слова, отклонять очи зрения своего, когда хвалят чу­ жую веру, ибо это уже двоеверие, завещали не принимать лобзания врага. Саша это знал всегда и учительствовал нам со всей страстностью своей русской натуры, в которой цело­ мудренность народной жизни, родительская простота и честность запечатлелись как глав­ ные знаки судьбы. Мы жили как жили, писали как могли, и, как это бывает на излете юности, любили друг друга без задатка, взаимно опыляясь и обогащаясь. Многие тогда прошли через запад­ ные вещи, через плоды развращенной свободы, но мало кто был заворожен блеском меха­ нического рая, и тот, кто вкушал от мировой литературы, но продолжал думать по-русски, тот прошел невредимым, как Александр Иванович, сохранив верность народной культуре и русской идее. Быть русским, любить свою сердечную старину — это духовное состояние. У нас море людей художественного склада, и нигде в мире нет такой густоты, такого пронзи­ тельного видения, как в России. Русскому художнику не так уж важно, где жить: в Бердске или в Смоленске. С Богом — на всяком месте дом и Отечество, так же как без Бога — дом и Отечество могут стать тюрьмой и ссылкой. Но не на всяком месте человек может быть ду­ ховно сосредоточенным, и именно малая родина, провинция, Церковь дают такое сосредо­ точение духа. Не потому ли в Плитченковских стихах столько лада, красоты и глубоких мыслей, что он давно понял: бессмысленное творчество недостойно христианина, всякое действие которого должно быть разумным. Рано стартовав (сочинять, по собственному признанию, начал еще в детстве, в 14- летнем вихрастом возрасте был уже опубликован), Александр Плитченко, постепенно на­ бирая сокровенную скорость и мощь, быстро прошел ученическую версту и уже в начале 60-х предстал перед мэтром И. Фоняковым на его легендарном ЛИТО — как свежий будо­ ражащий степной ветер, как сама природа — соучастница его лирических трудов. А дальше было безостановочное восхождение к предназначенному совершенству. Но он шел всегда чуть особняком, на отлете, уважая дорогу, протоптанную нашей далеко еще неоцененной «пехотой»: И.Красновым, Л. Чикиным, Л. Решетниковым, Г. Падериным, В. Коньяковым, В.Сапожниковым, А. Смердовым, Н. Переваловым; он шел рядом, но не след в след с талан­ тами второй волны: А. Кухно, В. Болотовым, А. Романовым, И. Фоняковым, Г.Карпуниным, Н. Греховой, В. Малышевым, Н. Закусиной, В. Крещиком, Г.Прашкевичем, В. Коржевым, Н. Самохиным, Б. Новосельцевым; он шел очень (ушзко, но все же порознь с людьми «Гнезда поэтов» — с их уже слегка искривленным эвклидовым пространством поэзии: И. Овчинни­ ковым, Н. Шипиловым, Е. Лазарчуком, Э. Падериной, М. Степаненко, В. Ярцевым, Ж. Зы­ ряновой, А. Соколовым, Ю.Булатовым, он шел рядом с еще невысохшими следами вольно­ думцев поздней волны: Ю. Пивоваровой, В. Берязевым, С. Михайловым, О. Серовой и с еще более молодыми гвидонами контркультуры. Он был как бы всегда одного молодого возраста со всеми, и это свойство его удиви­ тельной души давало ему возможность быть равным со всеми, объединять всех на благое, а самому, как мальчишке, до последних дней писать стихи на ходу, на бегу, в академгородков- ской электричке, на почтамте, в коридорах губернского предводительства, в завьюженном «Газике», возвращающемся из глубинки, при сгустившихся сумерках в дорогой его сердцу «Горнице», где зачастую засиживалось его «полночное издательство». Культ личности его был всегда высок, ибо все, что он делал, было свежо, красиво, сильно. Может быть поэтому в его поэзии есть необыкновенное качество, которое просто потрясает, когда вдруг делаешь это открытие: собранная воедино из всех его книг, она начинает жить как огромная цвету­ щая степь, как огромная «Земля Санина», как вселенная, где живут те самые русские люди, которые во второй его вселенной, скифской — «Маадай-Каре» возвращаются на свою пра­ родину, в Сибирь... Переводы алтайского героического эпоса — один из земных подвигов поэта, его сверх­ таланта, ведь алтайский эпос переводили многие поэты, но Плитченко перевел не только с одного великого языка на другой, но и из одной эстетики в другую, из одного философско­ го измерения — в другое. Когда-то, комментируя «Маадай-Кару», он произнес, что слово — само по себе — вещь необъяснимая. Божественная и магическая. Есть молитвы... С каким- то определенным порядком слов. Есть проклятия... В какие-то колебания входят эти слова и получается совершенно физический натуральный эффект... Он увидел, что у древних наро­