Плитченко А.И., Избранное-2000

ная образность неизменно подкреплялась аналогиями, тонким жестом руки, доброй Са­ шиной улыбкой. Слушать эту нарядную глубокую русскую речь было одно удовольствие и лечеба. Этот человек со станции Сиэтл (ст. Сеятель) — как он в шутку себя называл, был замечательным сеятелем, и его добрые семена всегда давали всходы в душе собеседника. Но бывали дни, когда он был особо погружен в себя, когда русская сердечная печаль бук­ вально охватывала и пронизывала его на молекулярном уровне, и тогда громадные думы и мысли, бродившие в нем, складывались в потрясающие душу картины вселенского разлада, горького взывания к себе, безмерного покаяния и виноватости, сопровождае­ мые железной логикой его мистических прозрений, через которые как через тяжелые ноябрьские тучи все же проглядывал его извечный свет поднебесья... Тут уж невольно приходили на память пушкинские уверения, что «разговор лучше книги» — такова была сила и таково было обаяние его одушевленной мысли. Редко кто имеет сей Божий дар в таком невероятном количестве, но еще меньше тех, кто способен донести это до бума­ ги, не перепутав кровь с чернилами. Русский натуральный человек, у которого оболочка души почти не поддается разъедающей силе цинизма, придя в меру возраста, начинает мучительно сомневаться в своих добродетелях, тогда-то и начинается страх жизни и поиски искусственного целомудрия. Но Плитченко, как морской пехотинец, прошел и через эти гиблые воды посуху, ибо был натурален и естественен в своих страданиях и в счастливом, поступательном, нарастающем, восходящем движении к Богу, к русской вере, к русской правде. У него была особая тональность общения с миром и редкое соче­ тание мудрости и душевной молодости. Его свеча горела ясным и сладимым пламенем в клубе «Зажги свечу». Это был истинный просветитель, истинный интеллигент. Но его интеллигентность была не элитарной,— той продажной и эластичной, для которой со­ ветский паспорт был равноценен аусвайсу времен оккупации. Эти «интеллигенты», эти «кооператоры» поэзии при первой же возможности бросились в пищевую эмиграцию, в коллаборационизм. Они и сейчас не оставили своего прибыльного ремесла и все даль­ ше и дальше уходят по тропе ненависти к прежней жизни, и эта ненависть, вызревшая в «лисьих норах» их интеллигентских душ, вновь и вновь приносит им доход с расконво­ ированной — жирной, нарядной и наглой коммерческой поэзии, которую Иваныч не переносил на дух, ибо его интеллигентность была той же пробы, что и вера: как у Заво- локиных, Шукшина, Распутина, Ромашко, Шипилова, Рубцова, Вампилова, Немченко, Передреева... Недаром правоверная критика сразу учуяла носом, разглядела бельмом «не нашу» правду в «Екатерине Маньковой», а за «Жильца» и «Волчью Гриву» ему грозили волчьим билетом. Но, как сказал когда-то А. Кушнер: «Тем крепче дружба с Аполлоном, чем безотрадней времена». Пока вся эта жирная парикмахерская поэзия блеяла и лизала, из года в год переделы­ вая «хорошее в лучшее», пока она общалась в своих «найт-клубах» через «концептуализм», пока ее служители коммунициировали друг с другом на «лэнчах» и предавались сладостным воспоминаниям о самиздате (сам издат, сам читат, сам награждат) — в недрах русской про­ винции, в глубинке вызревал настоящий русский Самиздат — бесконечные крестьянские, от руки исписанные тетрадки о пережитом, часто со стихами и портретами родичей, с бес­ хитростными, но удивительно глубокими психологическими наблюдениями. И катакомб­ ные молитвы узников, лагерников, повести временных лет каторжан и невольников чести. И горькие солдатские и вдовьи письма. Стихи сельских учителей и механизаторов. Воспо­ минание о первой любви в конвертах довоенного времени. И в этом колоссальном Самиз­ дате, ни в стихах, ни в письмах, ни в песнях никогда не было обиды на Родину, которую так бесстыже и подло злословят наша эластичная интеллигенция, наши «кумиры», ненавидя­ щие Россию, желающие ей зла и злорадствущие о ее неудачах. Хлынувшие вслед за первым диссидентом князем Курбским в вожделенную эмиграцию, они, имея в кармане по мюн­ хенскому и московскому паспорту, наловчились любить Россию вахтовым методом: прие­ дут раз в году на русскую землю, обгадят ее, дадут ЦУ и снова уезжают в Карловы Вары лечить свои груди да муди и писать «Заметки о родине», набитые пансексуализмом, обиль­ ной жратвой, ничего не оставляющие в организме. Разве могли они понять или принять Сашиных «Ночных гостей» или «Екатерину Манькову» с их тяжелейшими русскими вопро­ сами, с неизбывной любовью к Отечеству, которая никогда не истончалась даже в смутные