Плитченко А.И., Избранное-2000

ладонь всегда лежал раскрытый томик Пушкина, «Войны и мира», «Жития Аввакума». Кни­ ги он любил каким-то особым древнерусским способом, который существовал когда-то на Руси, где их не продавали, а дарили, а когда они изнашивались, то не выбрасывали и не сжигали, а «пускали по воде» — положат на досточку и оттолкнут от берега: может кому-то еще пригодится... Стоит только представить себе, как плывут Сашины книги по Ине, по Каргату, по Чулыму, по Уени, по Оби... Как радостно было бы снять с дощечки пахнущие речной водой «Облака, деревья, травы», облитые розовым речным закатом «Четыре белых коня», пропи­ танную туманом «Волчью Гриву», омытый теплой волной «Письмовник»... посланные ру­ ками Сашиных земляков. Да они и в самом деле находятся в нескончаемом плаванье, плы­ вут и плывут по реке времени. Все вокруг нас течет, ничто не стоит на месте — и явления, и судьбы общественные, и намерения людские. Все мы плывем по бурному морю жизни. Одни пристают к заветной гавани, к вожделенному берегу, другие тонут в волнах житейского моря. Наши грехи сгиба­ ют нас настолько, что мы перестаем видеть Бога, не можем выпрямиться, чтобы увидеть купола и колокольни открытых для нас церквей. Сколько раз мы порываемся отринуть наши заблуждения, начать новую жизнь, но тот, кто сидит в нас и подталкивает ко греху, часто заступает нам дорогу. Это напоминает притчу про одного монаха, который, борясь со мно­ гими искушениями, сказал себе: «Уйду отсюда». С этими словами он начал обувать свои сандалии и внезапно увидел в углу келии другого человека, как две капли похожего на него, который тоже обувался и который сказал ему: «Из-за меня ли ты уходишь отсюда? Во вся­ ком месте, куда бы ты ни пришел, я уже буду прежде тебя». Но это,— по мысли Александра Плитченко, часто встречающейся в его зрелых стихах,— не значит, что все пути к спасению закрыты. Борьба с грехом неизбежна, но стоящему легче бороться, чем падшему, ведь есть некая крайняя черта греха, перейдя за которую — не возвращаются... Об этих же кровоточащих истинах кричат герои поздних неистовых поэм Плитченко «Волчья Грива» и «Подземные жители», многие из которых идут стеной друг на друга и как люди без «левой щеки» не хотят простить врага своего, не молятся за него, а ведь он брат их во Христе. Возможно, что в этом трагедия и самого Александра Плитченко как художника, как человека, отторгнувшего служебную роль поэзии, по огромному таланту своему наибо­ лее близко подошедшего к разъятой и дымящейся бездне слова и увидавшего, что слово правды, слово истины не поддается художественной обработке... что слово истины свобод­ но и самовластно. Оно не хочет подлежать испытанию посредством доводов, не допускает исследований путем доказательств, не реагирует на сверхусилия художественного экспери­ мента, так как всякое доказательство сильнее и достовернее доказываемого. Сильнее же и достовернее истины ничего нет. Истина есть Бог. Но что же делать русскому поэту, поэту с совестью, озирающему свою прекрасную горькую родину, эту горькую правду жизни, кото­ рые были для него всегда последней инстанцией сердца, как примирить все это с вещими словами, чтобы ни в чем не творить воли своей, а поэзия как раз вся и состоит из этого?! Как описать все это, даже если ты в своих пронзительных озарениях уже восходил на третье небо и слышал неизреченные глаголы? И чем ближе ты подходишь к истине, тем обильнее русские слезы, тем безмолвнее сердце, только-только что созревшее для главного разговора жизни. Но это все равно, что писать буквы на воздухе... Остается одно: приста­ вить стражу к своему сердцу, пусть оно выпускает на волю лишь те слова и те высокие мыс­ ли, которые омывают душу. Но Плитченко и этого было мало, словно он чувствовал, что «время уже коротко, что имеющие талант должны быть как неимеющие». И отсюда — так мучительно читать его светлые запредельные вещи, слышать его сны и грезы о тайной жизни души, об оборотной стороне стихотворения, о возможности новых технологий в поэзии, о создании антологии народного гнева и десятки других пронзительных дум и озарений, рассказанных его хрип­ ловатым, с незабываемыми обертонами теплым голосом, с особыми интонациями, окра­ шенными доброй мягкой иронией, его глубокие светлые мысли и думы, облеченные в чу­ десную пряжу удивительно точно найденных слов о самом дорогом и близком. Повествователь и собеседователь он был удивительный, природный, с богатейшим лексиконом, с поразительными выводами и умозаключениями, где мощная художествен­