Сибирские огни, 2023, № 5

89 Светлана ТРЕМАСОВА Как действует Бог — Ладно, пусть живет... — пошутила я. —Пусть живет... — усмехнулся в ответ Седой, и иглой прошла возле моего сердца его теплая и печальная улыбка. Я спешила домой в тот обычный темнеющий зимний день, вдоль зданий, расставленных как домино — то стоя, то набок, по дворам с желтым фонарным светом, пролитым то тут, то там, и впервые осозна- вала, как много за этой фразой стоит реальных людей и их покалечен- ных жизней. «Пусть живет...» Как же нам хочется быть повелителями, пусть даже мух, и, взяв в руки тапок, сперва долго гонять жертву, пока у нее не иссякнут силы, потом лупить ее по морде и почкам, довести до кровавых слез, а после благосклонно и царственно отмахнуться: а, лад- но, лети уж... и победно хмыкнуть друзьям: «Пусть живет!» — проявляя «божественную» снисходительность. И я с ужасом поняла, что уже ста- новлюсь «своей», начинаю говорить на их языке, понимаю больше, чем хотела понимать, знаю больше, чем хотела знать, и делаю то, что не хотела делать, — впускаю их в свое сердце. Заказы у меня шли очень плавно и практически не скапливались. Но их было мало для того, чтобы у меня получалась хотя бы минимальная зарплата: цены были невысокие, а мне, как и договаривались, достава- лось только тридцать процентов от стоимости заказа. Отбойный молоток оплачивался гораздо лучше, но мне пришлось бы брать напарника, что- бы удержать инструмент в руках... В основном я чинила вещи для сво- их, из стаи, и для жителей окрестных домов. Но в этот омут человеку с улицы, как мне казалось, надо было еще решиться зайти. Частенько какой-нибудь посетитель, добравшись до моей комнаты, испуганно спра- шивал: «А что это у вас там происходит?» — когда из-за закрытой двери магазина слышались пьяные голоса. «Совещание», — отвечала я. Они так делали, когда им вздумается: вешали табличку «Закрыто», прикры- вали дверь — обычно она была нараспашку, — пили и что-то обсуж- дали. Однажды ко мне сюда зашел мой знакомый поэт. Он жил рядом. Его балкон на девятом этаже я могла видеть в свое мутное зарешеченное окно — серый, неуютный, испачканный голубиным пометом, как будто не жилой. Поэт иногда выходил на него покурить, когда писал в газету очередную статью, но я ни разу этого не видела. В основном он ходил в гости к друзьям и в магазин за водкой, а по дороге сочинял стихи. Ко мне он иногда тоже заглядывал. Домой. Сидел у меня на кухне, весь в чер- ном и сером, с бледным, худым похмельным лицом. Узкий и длинный, как старая деревянная кукла-арлекин на шарнирах, лицо которой поблекло от времени, а цветной наряд истлел, и пришлось сшить одежду из печаль- ных остатков, что были в коробке. Но порой глаза лукаво поблескивали, когда каждый свой ход по жизни и ее ответный ход он комментировал саркастической шуткой, и тогда, казалось, иронично позвякивали где-то рядом бубенчики от потерянного колпака. Он играл в шахматы — с со- бой, с этим миром, с друзьями и иногда с моим сыном, а мне он читал свои стихи, и тогда большая черная слеза подкатывала к узкому горлу Пьеро