Сибирские огни, 2023, № 5

77 Владимир РЮТИН Когда я стану большой? Вот и на вокзале смотрит-смотрит в лица раненых, как на фотокар- точки сегодня дома. — Пойдем, дедка? Мы идем мимо других раненых, которые лежат на носилках, рас- ставленных прямо на перроне. — Эти легкие, — говорит мне дедушка. — Постой-постой, паря, может, знакомые есть? Но знакомых не видно — ни моих, ни дедушкиных. И мы уходим через пути к своему составу. Дедушка сильно дернул мою руку, стал торопить, чтобы я не слышал, как «легкие» неизвестно для чего стали хохотать и матерно кричать на трех проходящих мимо девушек. — Хал-лударь, жеребцы стоялые, — произносит дед сквозь зубы и еще сильнее дергает вперед мою руку. Не оглядываясь, мы быстро удаляемся от санитарного поезда. В вагоне мы забрались на третью полку, улеглись, и дедка захра- пел, пока поезд еще не тронулся. Ехали мы до вечера, я почти не спал, а наблюдал, как через вагон проходят «артисты», как сказал дедушка. Артистами у нас во дворе называли тех, кто притворяется. Эти же были то без ноги, то слепые, то с руками и ногами, только у них все тряслось. Я глядел сверху и старался угадать, какие притворяются, какие — нет. Мне всех их было жалко, только одни мне нравились больше, другие меньше. А песни их совсем не нравились. Какие-то противные песни, даже те, которые знакомые. Наконец приехали. Была полночь — и грязненький шахтерский го- родок. Нам еще идти тридцать верст, поэтому пошли ночевать к Параско- вье — бабушкиной знакомой. Парасковья уже спит, еле достукались. Молча пустила в душную избу, постелила нам с дедкой в кухне тулуп и молча ушла за перегородку, не напоив даже чаем. Мы разулись. Дед поворчал на икону: — Ишь ты, богомолка, еще и на кухне этого еврея повесила. Лег и уснул так же скоро, как в поезде. Ночью меня съели клопы, так что утром дед даже смеялся. Парасковья была приветлива, напоила нас чаем с лепешками. Мы шли и шли почти весь день. Сначала мимо кладбища, потом бе- резняком, потом — поля и поля... В небе тараторили жаворонки, а дед все молчал, только иногда пел протяжные, совсем незнакомые песни и что-то говорил, говорил сам себе. Если на жаворонка долго смотреть, то он превращается в воздух. Дед сказал, что эта птаха крестьянская, трудовая и зорить ее нельзя. — А другую зорить можно? — Никого зорить нельзя. Если будешь зорить, не вырастешь боль- шой. — А когда я вырасту большой? — Когда пройдет время.