Сибирские огни, 2023, № 4

85 Володя ЗЛОБИН Петрикор мог отказаться. Жизнь Семухина была трудна, и он хотел расстаться с ней с четким ощущением достойно прожитых лет. Он подумал о тайном образе: не зря в маленьком темном окошке жил огонек. Пускай не на- шлось для него романа, он позволил придумать Семухину план победы над Петрикором. Такая вот получилась книга. Только для них двоих. Послание вышло печальным, и грибница бесхитростно ответила, что нисколько не одинока. Семухин заинтересовался, переспросил, и чем больше шептали его новые рты, тем сильнее росло в нем отчаяние. Оно было той очевидной природы, которую даже не удосуживаешься уточ- нить. И потому исполняешься горьким разочарованием. Петрикор не соврал, когда сказал, что был на Земле единственным инопланетянином. Но быть единственным для него не значило быть еди- ным. Взорвавшись в небесах, он густо осыпал планету. Грибница Тартаса была лишь одной из многих зон заражения, которые разрастались в джунглях, канализациях и даже пустынях. Связь между ними поддер- живалась теми плодовыми сетчатыми телами, что нашел Семухин, и по планете давно сновали тайные радиоволны, которые накапливали полу- ченные Петрикором знания о Земле. Сожги его Семухин — он прорастет в другом месте. Ресничкой боль- ше, ресничкой меньше. Это не имеет значения. Мир был обречен. Семухин не мог спасти его, даже если бы ядерный пролил огонь. Он вновь «закричал», что человек сталкивался и не с та- ким, что люди одолеют его, и, если сдадутся ученые и опустят стриженые затылки военные, против Петрикора выйдут баба с вилами и мужик с топором и обязательно победят. Писатель не сразу заметил, что уже долго выкрикивает в темноту свою фамилию. «Семухин! Семухин!» — петляло во влажных проспир- тованных коридорах. Он не понял, что хотел сказать Петрикор, а потом до него дошло — так пришелец отвечал: «Бесполезно». И то, что чуткий сапрофит, который только что декламировал его рассказы, называл его, Семухина, бесполезным, так сильно ранило писателя, что он опустил руку. Да, Семухин был бесполезен. В жизни. И в литературе тоже. Он не хотел, как «Вавич», не хотел, как Житков, с безвестным вели- ким романом, поэтому постоянно его поминал, как раньше худо поминали людей, чтобы отвадить от них нечистую силу. Но даже когда Семухин решился достать из груди сокровенный свой образ, икону души достать, она никого не спасла, никто даже не подумал осенить лоб. С рождения Семухин был обречен на судьбу частицы, бессильной что-либо изменить. Семухину не написать настоящий роман. Семухину не совершить подвиг. У него не было права даже на жест, который мог бы запомниться. Никто не узнает, о чем он думал в последние минуты и для чего осталась свободной правая, пишущая рука. Разве что... разве что... в минуту отчаяния на Семухина снизош- ло озарение — нужно дать Петрикору растворить себя, войти в его плоть, перетолочься с животными и камнями, перемешаться с клочками книг и картин, чтобы однажды, на новой какой планете, сбереженной