Сибирские огни, 2023, № 4

81 Володя ЗЛОБИН Петрикор предусмотрительно отключились. Вместо страха Семухин был странно удовлетворен: он даже радовался, что дал инопланетянину имя. Грибница назвалась Петрикором, землистым запахом после дождя. Точнее, она извлекла это понятие, когда писатель представил родную Барабинскую низменность. Семухин аж загордился, что хранил в памяти редкое греческое словцо. Так они и взаимодействовали: Семухин оставался хранилищем слов и образов, а проросший в него «сорняк» составлял из них речь. Петрикор был подобен озвучивателю снов. Он не мыслил себя субъектом, он не го- ворил: «Я». Он воспринимал мысли Семухина как необходимость ответа, подыскивал им нужный эквивалент. Человек был для Петрикора чем- то вроде языкового органа, неожиданной способностью говорить. Для пришельца это было так же ново, как для Семухина растворяться в его объятиях. Вот почему Петрикор не увидел разницу между Семухиным и медведем и попытался говорить через зверя, как через более крупное существо. Выглядело общение так. Картинки в голове Семухина складывались в вопрос, и за мгнове- ние до того, как они совпадали, Семухин оглашал их. Это не был раз- говор в привычном его понимании. Постороннее «я» не омрачало его. Скорее Семухин угадывал вопрос, а Петрикор угадывал ответ. Это были два параллельных голоса, разнесенных внутри одного организма. Поразительным образом писатель потерял дар речи. Он не стал немым, нет. Он нашел того, кто говорит за него. Семухин представлял пучину, откуда мог прийти Петрикор, и тот отвечал, что пришел из космоса, из сорняка, из тебя. Он представлял одиночество корня в космосе и полу- чал жуткий ответ: «Тесно». Когда Семухин попытался представить всего Петрикора, что было равнозначно вопросу «Кто ты такой?», Петрикор ответил развернуто: — Стебель, росток, корневище, лоза, пряжа, ус, рукав, семяножка, охвостье, ниточка, фолликула, сныть, гребешок. Семухин не смог скрыть гордости за свой богатый словарь. Познание Петрикора было для него проверкой собственного воображе- ния. Подтверждением, что ты, Семухин, не графоман. Петрикор продолжал пальпировать Семухина, врастая в его ко- сти, примериваясь к незнакомому, такому сложному телу. Появилась легкость, словно всю неприятную физиологическую работу взяла на себя грибница, оставив писателю один только ум. Семухин подумал, что Петрикор мыслит не ассоциативно, а последовательно, ветвями и цепочками. Если Семухин представлял мыслительное древо как со- седство, где родственниками были те, кто сидел на ближайших ветвях, для Петрикора между корнем и вершиной не было разницы — это все была часть одной расходящейся точки. Вот почему пришелец пробовал говорить из медведя. То же касалось основ: связь причины и следствия была для Петрикора существующей, но не принимавшейся в расчет. Он воспринимал себя в бесконечной длительности, настолько всеобщей