Сибирские огни, 2023, № 4

109 Инна ДЕВЯТЬЯРОВА Двадцать семь драгоценных жемчужин — Слабеешь, — сказал безучастно, — сомненья тебя одолели. Станичники чувствуют... вот и отвергли тебя. То Учение, что дал я тебе, — вот что делает сильным. Ты мал без него. Ты ничтожен. Ты раб своего окружения, жалкий, трясущийся раб. — Усмехнулся, кроваво и страш- но. — Каким я нашел тебя... там, в Цурухае. — Молчи! Громыхнуло раскатисто. Черные тучи надвинулись. В мертвой, сплошной темноте — были змеи. На троне из змей — восседал Махакала, в короне, высокой и белой. —Нич-что... — прошипел он змеино, — нич-что без меня ты, и дело твое... И смеялся. И смех его был — точно кости звенели о кости. * * * Троицкосавск, две тысячи четыреста шестьдесят четвертый год со дня Паринирваны Будды Шакьямуни И свершилось. Был день, голубой и прозрачный, и желтое солнце, и жесткий, степной, непокорный ковыль — под копытами. Лошади мча- лись. Их гривы вились на ветру. Изгибались вспотевшие шеи. Один за другим — мчались всадники. Унгерн дал шпоры коню. Конь взметнулся. Заржал — тонко, жалостно. — Странно все это, — сказал ему Унгерн, — тебе — сострадаю. А людям же... Гневом сдавило в груди. Накатило — и схлынуло. ...Враг был отчаянно близок, и враг наступал. Грохот выстрелов. Кони. Буденовки. Сабли. И длилось. И день был жесток. ...На коне вороном подлетел, торжествуя, крича. Замахнулся блестя- щею саблей. — О, так ты — Унгерн-Штернберг, треклятый барон? Пламенела звезда на буденовке. — Да, — сказал ему Унгерн. И саблей ударил в ответ. И все стало неважным. —Забыл?—прорычалМахакала. Тигриные, злые глаза его жгли. — То, чему я учил тебя, — даже врага убивать с состраданием. Гнев отсекая. Ты знал... но поддался ему. Отчего? ...Пустота и покой. И звенящие четки — так тонко, по-птичьи. — Тц... тц... тц... позабыл про Учение... тц... тц... подчинился стра- стям... — пели, плакали четки. Их голос был дик. — Недостоин! — сказал Махакала. — Ничтожество. Прах под но- гами моими. В страстей ослеплении — служить мне нельзя. И рассыпался ветром. И голос его обратился трещаньем цикад. И скорбящие четки молчали.