Сибирские Огни № 4, 2021

166 вов», «кровоточащая правда жизни» вызовут должный отклик, который нельзя будет назвать по-настоящему читательским. Не зря Инна Соловьева говорит об «отказе от выводов, мора- ли». Другое дело, что в этом нет «за- носчивости» и «демонстративности». Мораль в неакцентированном виде у Довлатова была всегда. Об этом еще будет разговор. Что касается требуе- мых «выводов», то одна из проблем «Нового мира» и его авторов тех лет — определенный, школьного замеса, ди- дактизм, который не всегда имеет от- ношение к морали как таковой. Впро- чем, непонимание столичного журнала хорошо рифмуется с реакцией на рас- сказы из будущей «Зоны» и лиц из ле- нинградского круга Довлатова. Вернее, кругов, с которыми писатель как-то пересекался. Небольшого объема, хотя очень емкие мемуары Виктории Бело- млинской. Ее муж — Михаил Бело- млинский — известный художник. Он, кстати, иллюстратор детских книг Иго- ря Ефимова, начиная со сборника «Вы- соко на крыше». Подруга Беломлин- ской, Людмила Штерн, позвала ее на чтение рассказов Довлатова. Штерн хвалит нового знакомого, Виктория принимает приглашение: «Он тогда чи- тал куски из “Зоны”. Кончил читать, и все стали бурно восхищаться. А я, пом- ню, сидела в каком-то недоумении: все- таки мне странным показалось, что вот это, наверное, первый случай в русской литературе, когда писатель описывает заключенных не изнутри, а снаружи, когда позиция писателя — не заключен- ного страдальца, а охранника». Хорошо, Беломлинская — взгляд несколько со стороны на Довлатова и его прозу. А вот слова того, кто одно- временно являлся как профессионалом в литературе, так и был связан с До- влатовым дружескими отношениями. Андрей Арьев — прозаик, критик, в будущем соредактор «Звезды». Из его интервью Николаю Крыщуку в петер- бургской газете «Дело»: «— Насколько мне известно, ни Валерий Попов, ни Андрей Битов здесь, на родине, не ценили Довлато- ва как писателя. У тебя тоже так было? Или ты уже в Ленинграде оценил его литературное качество? — В общем, да. После того, как он вернулся из армии и написал “Зону”. До этого в нем было слишком много самоценного юмора, чтобы расцени- вать его серьезно. Видимо, так к нему и относились окружавшие его литерато- ры. Плюс к тому он был моложе всей тогдашней питерской когорты, про- рвавшейся вперед. Моложе Попова, Битова, Грачева, Вахтина, даже меня немного моложе». Вызывает уважение честность Арьева, который не стал «подробно вспоминать» о своей высокой, не совпа- дающей с мнением большинства, оценке прозы Довлатова. А она, в отличие от оценки многих «друзей и почитателей» писателя, ставших таковыми после его смерти, — реальна. Об этом Довлатов пишет в одном из писем в конце 80-х, обсуждая вопрос о своих публикациях на родине: «В ленинградском журна- ле “Звезда” с некоторых пор заведу- ет отделом критики Андрей Юрьевич Арьев, мой старинный друг, который еще 25 лет назад интересовался моими писаниями». О различии в поколениях я уже го- ворил, и здесь также могу согласиться с мнением Арьева. Но вот загадочное высказывание по поводу «самоценного юмора», которого оказалось «слишком