Сибирские Огни № 4, 2021

157 баневской мой восточно-европейский диалог не состоялся, Леша Лившиц от- казывается, придется мне. А я о Бобышеве ничего хорошего написать не могу. Кроме того, что он поэт. Замечательный. И я бы сказал — второй по значимости в Ленинграде, после Бродского. А может, первый». Судя по эффектному повороту: «а может, первый», составитель сознатель- но идет на провокацию, нагнетая. Но к тому времени это уже не играло особой роли. Поэтический табель о рангах был составлен, движения какие-то могли быть в третьей лиге, игры в которой се- рьезных людей не интересовали. В 2004 году Евгений Рейн дает ин- тервью. Как помним, в 1997 году вы- ходят его воспоминания «Мне скучно без Довлатова». Время идет, тоска на- растает, даже удваивается. Интервью называется «Мне скучно без Довлатова и Бродского». В нем поэт касается и об- струкции Бобышева. «— Скажите, а вы с Найманом были с теми, кто после этого случая устроил Бобышеву обструкцию? — Это тонкая история. Процесс длился долго. Было два суда над Иоси- фом. К этому все больше подключалась ленинградская интеллигентская публи- ка и окололитературная компания. Это был удобный случай отметиться в без- опасной оппозиционности. Иосиф очень тяжело переживал ро- ман Басмановой с Бобышевым. Он пы- тался даже покончить с собой. В Эрми- таже, где работали наши приятельницы, стеклом порезал себе вены. Ему перевязали бинтами запястья и держали его в какой-то комнатке, что- бы родители ничего не узнали. Но слухи кружили в среде оппозиции, и именно в ней, а не в близком окружении Брод- ского возникла идея устроить Бобыше- ву бойкот. Получалось, что этот негодяй присоединился к его гонителям тем, что увел девушку Бродского. Никаким го- нителем Бобышев, конечно, не был. Но, по ситуации, враг моего врага… Ну, понятно». Время затянуло раны — реальные и метафизические, но «след Сальери» тя- нулся за Бобышевым даже в эмиграции. Распались отношения и внутри остав- шейся троицы поэтов. Бродский уехал в эмиграцию. Рейн и Найман переехали в Москву и разошлись по разным ком- паниям. Найман принял православие, чего Рейн не одобрил («стал бешеным неофитом, большим роялистом, чем сам король»), и начал писать мемуары — повод для еще большего недоволь- ства со стороны Евгения Борисовича. Мемуариста Наймана он упрекает в написании неправды. Тут снова мисти- чески всплывает тема еды — надеюсь, символическую «яичницу Пастернака» читатель не забыл: «Память у него цеп- кая, и Найман как бы ничего не выду- мывает. Но, если ты пишешь пасквиль, ну, контаминируй, ну, сделай гротеск, ну, сочини что-нибудь — ты же лите- ратор! Достоевский, который ненавидел Тургенева, все-таки придумал своего Кармазинова в “Бесах”. Но Найман не может подняться над эмпирической действительностью. Этого ему не дано. Пишет, например, что я пришел к кому- то на день рождения, принес трехлитро- вую банку абрикосового компота и сам ее съел. Может быть, так оно и было (хотя вряд ли мне это по силам). Ну, и что?..» «Абрикосовый» след тянется из прошлого, в котором решались важные тогда задачи: кого объявить первым поэтом, а кто должен колдовским об- разом обернуться, явив свою черную сторону. Я не беру во внимание фак-