Сибирские Огни № 4, 2021

156 По причинам не литературного, но пресловутого внутреннего литературно- го свойства, я, кажется, ответил — нет. Да что там! — просто “нет”». «Кажется, ответил “нет” по причи- нам пресловутого внутреннего литера- турного свойства» — пассаж, действи- тельно, уровня Джойса. Вольф явно не простил и этого: «Жаль, — произнес он задумчиво, — жаль… Очень жаль…» И попытался ответить: «Отсюда, поз- же, окрепнув уже в некоторой наибо- лее общей технике свободного проза- ического письма (это еще до дружбы с Воннегутом… или потом?), Сережа и родил мифчик, что-де я сказал ему “нет”, так как на столе “Восточного” меня ждала рюмка водки и я торопился. Скромен был Сережа необыкновенно, осудил меня лишь за торопливость, а вовсе не за то, что я, наверняка поль- щенный вниманием юнца, его к этой моей рюмке все-таки не пригласил. Скромен и вариативен необычайно. Позже, когда откуда-то сверху, с ма- лых небес, ему велено было называть иногда меня “старый дурак”, он часто ловко уходил от общения, извиняясь по телефону, что — нет-нет-нет! — он за- нят, приглашен в гости к “приличным пожилым людям”». Тут видим не только чудесные со- четания слов: «окрепнув уже в некото- рой наиболее общей технике свободного прозаического письма». Наверное, по- мимо воли Вольфа, но из сказанного складывается впечатление, что Довла- тов нанял Воннегута, который и писал за него «в наиболее общей технике». Понятно, что до встречи с автором «Завтрака для чемпионов» «Сережа» толком писать не умел. Подспудная мысль мемуарного текста Вольфа — обида и непонимание: за что Довлато- ва читают и любят? Автор пытается и себя как-то заставить «полюбить», не- смотря на обиду за «мифчик»: «Ведь сумел он сделаться оформившимся писателем, во многом, а то и целиком, оставаясь для меня “Серегой” и как бы вне его литературы, шутником, уже в России больным клаустрофобией во всех смыслах, хотя тогда не глобаль- ной, хохмачом...» Получилось не очень, учитывая, что «мемуар» о «Сереге» — «шутнике» и «хохмаче» писался для специального «довлатовского» номера «Звезды». В те дни, когда Довлатов вернулся со службы и поступал на службу в ин- ститутскую многотиражку, литератур- ный Ленинград жил большим событи- ем — ссылкой Бродского. Полтора страшных года изгнания поэта пре- вратились в точку кристаллизации не- официальной литературы. Мгновенно оформилась и всеми была признана литературная иерархия. На ее верши- не — северный Овидий. Ссылка Брод- ского приравнивалась к расстрелу Гу- милева и гонениям на Ахматову и Зо- щенко в конце сороковых годов. Рядом с Бродским его сотоварищи — Рейн, Найман. Был объявлен и предатель — Дмитрий Бобышев, подвергнутый дружному остракизму. Причина его в том, что Бобышев «увел» у Бродского подругу — Марину Басманову. Дело вроде бы житейское, не общественного звучания, но совпавшее с гонениями на Бродского и последовавшей затем ар- хангельской ссылкой. «Проклятие» бывших друзей со временем не рассеялось, а только укре- пилось. Не помогла даже эмиграция. Константин Кузьминский в поэтиче- ской антологии «У голубой лагуны» де- ланно или искренне удивляется: «Ни- кто не хочет писать о Бобышеве. Винь- ковецкий слишком уважает его, с Гор-