Сибирские Огни № 4, 2021

155 ордена позвякивали, как шутовские бу- бенцы. Я побывал на студенческих вече- ринках. Рассказывал кошмарные лагер- ные истории. Меня деликатно слушали и возвращались к актуальным филоло- гическим темам: Пруст, Берроуз, На- боков… Все это казалось мне удивительно пресным. Я был одержим героическими лагерными воспоминаниями. Я произ- носил тосты в честь умерщвленных над- зирателей и конвоиров. Я рассказывал о таких ужасах, которые в своей чрез- мерности были лишены правдоподобия. Я всем надоел». Слова писателя — не кокетливая игра на публику. Его, действительно, не хотели замечать и отмечать, он слабо вписывался в «ряды гениев», которые уже составлялись, уточнялись и оглаша- лись. О том, что Довлатов в «списках не значился», с каким-то сладострасти- ем пишет Валерий Георгиевич Попов в биографии писателя: «Краем уха о До- влатове слышали все, но литературная жизнь того времени была такой насы- щенной и увлекательной, что его появ- ление (так же как перед тем и исчезно- вение) сильного впечатления ни на кого не произвело». Еще до «исчезнове- ния» — призыва в армию — Довлатов пытался получить литературное благо- словение, обратившись к уже знакомо- му нам Сергею Вольфу: «Нас позна- комили в ресторане. Вольф напоминал американского безработного с плаката. Джинсы, свитер, мятый клетчатый пиджак. Он пил водку. Я пригласил его в фойе и невнятно объяснился без свиде- телей. Я хотел, чтобы Вольф прочитал мои рассказы. Вольф был нетерпелив. Я лишь позднее сообразил — водка нагревается. — Любимые писатели? — коротко спросил Вольф. Я назвал Хемингуэя, Бёлля, рус- ских классиков… — Жаль, — произнес он задумчи- во, — жаль… Очень жаль… Попрощался и ушел». Десятилетия спустя в журнале «Звезда» Вольф делился с читателями своими воспоминаниями о Довлатове. Знаменитый, ставший хрестоматий- ным эпизод в ресторане «Восточный» приобрел одновременно, как это ни странно звучит, и конкретность и не- внятность: «Однажды подходит. Вы- сокий, красивый, якобы застенчивый (да нет, застенчивый!) — огромный, право, на фоне портьеры между залом и, ну как его… не залом… То ли по- клонился, то ли улыбнулся, то ли ском- бинировал. Мне пятнадцать, ему — де- сять. А я покурить вышел, за столиком, где я сидел, я, видите ли, стеснялся. А то накурено, и скрипача Степу, ро- сточком чуть ниже холодильника (куда его однажды и засунули), не видно. То ли Сережа в университете тог- да учился, то ли учился писать, — не знаю. То ли знакомы были в быту, то ли нет. Но вот так, о литературе при- менительно к себе — нет. — Я, — говорит, — извините, про- стите, пишу, пытаюсь писать прозу, а вы… Запнулся. Он-то — никто. А я — мэтр. Уже написал ранние рассказы. В Питере, по углам, из-за моей про- зы — переполох. Джойса, говорят, уз- нают по шороху крыльев. Кому какое дело, что я тогда только фамилию его, Джойса, и знал. — Я... — говорит. —Да, — говорю. —Так что же “я”? — А вы — уже. Не прочли бы вы мои рассказы, так сказать, опусы?