Сибирские огни, 2017, №8

15 ВЛАДИМИР КРЮКОВ В ДОРОГЕ — Читаем. Но трудно понимаем, — отозвалась Виктория; Юлия больше отмалчивалась. Виктория спросила его о любимых авторах. Он назвал уже пребыва- ющего сегодня рядом с ними Пастернака, прибавил Ахматову, Булгакова. Она откликнулась — читала «Мастера и Маргариту». — А Цветаева разве не великий поэт? — поинтересовалась. Молодец девчонка, она ему определенно нравилась. Он согласился: да, великий, однако вы же спросили о любимых. — Да, я забыл еще Окуджаву, — добавил он. — Не Высоцкий? — А вам он нравится? — О да! Что для них Россия? Экзотика, одна из открываемых стран, до не- давней поры бывшая за семью запорами. Зачем-то же выбрали они ее, узнают язык, писателей, поэтов. Поравнялись с воротами Дома творчества. Он остановился, приоб- нял их на прощание: — Доброго пути! — Спасибо. В номере Дома творчества было неуютно. Даже не прохладно, а холодно. Он любил прохладу, но здесь, пожалуй, чересчур. За окном комнаты слышны были проходящие с приглушенным стуком и подвывом электрички. И этот звук потянул за собой картинку из далекого теперь уже детства: юла на полу его деревенского дома. Волчки занимали у него много времени. Он мог бесконечно долго смотреть, как они вращаются почти на одном месте. Что-то китайское в этом. Покой в движении. Быть стремительным и вместе с тем недвижным. Позже, заметив его любовь к волчкам, ему подарили большую поющую юлу. Это было вообще здорово! Тут подтягивалось и другое воспоминание — веретено, на которое умелые руки бабушки накручивали нить, а нить эта на глазах рождалась из куска шерсти. Звук электрички потому и давал простор таким ассоци- ациям, что сам так расслаивался: в основе, в стремительном ритме своем был металлическим, а уже в закручивании воздуха обрастал этим живым завыванием. Он прилег на кровать, вынул из кармана куртки плеер, наушники. «Проходит жизнь, проходит жизнь», — пел голос из его музыкальной флешки. Перед глазами все складывалось в такую калейдоскопическую картину — массовую, как у Сурикова, или массовку, как у Глазунова. Сколько людей он повидал, сколько было связано с ними надежд, обре- тений, разочарований! Он выключил звук. Но теперь неотступно звучало в голове другое: И вы прошли сквозь мелкий, нищенский, Нагой, трепещущий ольшаник В имбирно-красный лес кладбищенский, Горевший, как печатный пряник.