Сибирские огни, 2015, № 10

4 АНДРЕЙ ТАСЛИЦКИЙ СТАРОРУССКАЯ ИСТОРИЯ просто работал, готовил пищу и ел, убирался в квартире и ходил на перво- майские демонстрации, делал вид, что он живет и ничем не отличается от других людей. И вдруг все изменилось… В восемнадцатом году отец забрал Тасю из питерского пансиона, привез в тихую Старую Руссу, к бревенчатым домикам вдоль пыльных улиц и цветущим тогда еще садам, и оставил у старухи, которой Тася при- ходилась не то внучатой племянницей, не то троюродной внучкой. Боль- ше она его не видела. На стремительное предложение Николая стать его женой она почти так же быстро согласилась. Он и не мечтал, что она его полюбила, нет, он только надеялся, что со временем, когда-нибудь потом она полюбит. Хотя внутренний голос, который всегда некстати и которому почти никто не верит, маленький черный червячок, нашептывал откуда-то изнутри: «Нет у тебя времени, нет и не будет, пользуйся тем, что есть, а на большее не надейся». Да, он поторопился. Не нужно было так быстро, в первую же ночь. Он же сам хотел дать ей пожить в квартире, привыкнуть к новым ве- щам, к нему. Но она так легко и естественно вошла в роль хозяйки! Едва переступив порог, тут же принялась наводить порядок в холостяцком его жилище, что-то быстро вымыла, постирала, повесила, переставила — и вдруг стало так уютно и хорошо, что он не знал, как еще выразить ей свою любовь и благодарность. Потом его била дрожь, он растерянно смотрел на ее бледное, как бумага, лицо, второпях набросил на себя паль- то и без шапки побежал за доктором. По ночным улицам свистела метель, не слышно было ни людей, ни собачьего лая. Доктор, известный всему городу старик еврей, дал ему успокоительного, а когда осмотрел Тасю, хмыкнул неопределенно и что-то долго бормотал себе под нос, путая ла- тинские и еврейские слова. Две недели после этого Николай боялся к ней прикоснуться, даже словами, даже вопросами, намеками самыми невинными не решался раз- рушить хрупкое благополучие. А она словно забыла все на следующий же день. Быстро и весело, как накануне, продолжала убирать изрядно под- запущенную без женской руки квартиру; не давая себе продыху, стирала, гладила, поменяла занавески, выбила ковры на снегу. Когда вечером он пришел со службы, на столе его ждал горячий ужин. Она сидела рядом и смотрела на него такими светящимися от счастья глазами, что он подумал, не померещилась ли ему предыдущая ночь, метель, скрип пригнувшихся от снегов заборов и непонятные латинские слова. Но через две недели, когда он и сам уже поверил, что все обошлось и в этом хрупком создании, невесть за что подаренном ему судьбой, ничего не сломалось, все вдруг повторилось в той же беспощадной последовательности: бледное, как на- крахмаленные ею днем скатерти, лицо, черные улицы и мудрый, все по- нимающий, но ничем не могущий помочь взгляд старого еврея. «Ах, Тася, Тасенька ты моя, голубушка… — думал про себя Нико- лай Александрович и дивился своим мыслям. — Меньше всего на свете хотел бы я причинить тебе зло или самую крошечную боль! Все бы принял на себя, мне-то уже давно ничего не страшно… Но неужели я так тебе